Жемчуг в стекло

«Тише, души на крыше медленно дышат перед прыжком. Слышу все твои мысли; то, что нам близко, всё кувырком. Как проще сказать, не растерять, не разорвать, Мы здесь на века, словно река, словно слова молитвы» ♫ Би-2 - Молитва

Младший служащий у дверей потупился, когда Фэн Синь медленно подошел ближе. — Мой Генерал, — тихо произнес юноша, сторонясь, чтобы пропустить его в собственный дворец. Когда-нибудь Фэн Синь обязательно привыкнет к этому новому, такому важному титулу, как и к своим помощникам и слугам, но сегодня у него не было сил даже на то, чтобы кивнуть в ответ. Он еще не до конца разобрался в устройстве Верхних Небес. Почему-то вознесение Его Высочества не раскрыло ему полностью все грани этого странного мира со своими порядками, пока сам он оставался в чиновниках среднего звена, как и Му Цин. Возможно, Се Лянь настолько не обращал на все это внимания, что просто не считал нужным рассказывать, а теперь Фэн Синь путался, кому кланяться, кому кивать, а на кого и вовсе не следует обращать внимания. Он с трудом выдохнул, когда младший служащий, дождавшись, пока он войдет, закрыл за ним тяжелую дверь. Фэн Синь так и не обзавелся постоянным кругом слуг, не пытался их даже искать или выбирать, а потому в его покоях было тихо и пусто. Император Шэньу, тепло приняв его после вознесения, приставил к нему несколько человек, пообещав, что это временно. Когда он во всем разберется, привыкнет, сможет сам подобрать людей, которые будут слушаться его приказов, а пока — «пусть будет так, Генерал Наньян, со временем все образуется». Беда была в том, что Фэн Синь понятия не имел, что и как ему образовывать. Предоставленный ему дворец — опять же временно, пока он не решит, каким хочет видеть свой, и не прикажет его отстроить, — казался слишком большим после той полуразваленной хижины, в которой они с Се Лянем и беглой императорской семьей прятались после падения Сяньлэ. Фэн Синь отложил тяжелый черный лук с узором позолоты на корпусе, неярким без подпитки духовной силой, и осторожно опустился на кровать, стараясь как можно меньше двигаться. Боль опасно колыхнулась в теле, и кровь от попавшего в нее яда ощутимо обожгла изнутри. Сцепив зубы, он стащил жесткие наручи, обнимавшие запястья, и бросил их прямо на пол. Первая его охота, первое задание, полученное от канцелярского, как он сам его мысленно окрестил, дворца богов литературы, прошло гладко и спокойно. На совете небожители одобрительно покивали, выслушав его отчет, но не выказали ни радости, ни удивления его успехом. Фэн Синь тогда счел, что этого вполне достаточно. Ему были выделены небольшие территории на юго-востоке, где начали появляться первые его последователи, что возвели в его честь несколько храмов в расположенных близ друг друга поселениях. Вместе с землями выдали и напутствия: исполнять молитвы, защищать мир смертных от влияния темной энергии да развивать свои духовные силы, а еще ни в коем случае не поступать так «вероломно, неприемлемо, если не сказать — глупо, как Его Высочество Наследный Принц, самовольно спустившийся с Небес, чтобы прекратить войну, как он там, кстати?». Фэн Синь на вопросы отвечал односложно, а поднимавшиеся в душе волнение и горькие сожаления сдерживал, как только мог. Второе задание уже оказалось совсем не таким, как первое. Фэн Синь, прикусив нижнюю губу, развязал пояс и приспустил с плеч тяжелую ткань, чтобы обнажить спину. Выдохнул опять с шипением, чувствуя, как она болезненно и липко отходит от располосованной когтями демона кожи, пропитанная кровью. Он был неосторожен, но что попусту ругать себя теперь? Они с Его Высочеством и не через такие передряги проходили, а Фэн Синь тогда даже не был небожителем. От движений яд в крови разошелся еще активнее, заставляя на мгновение замереть, зажмуриться, чтобы не плыло так перед глазами. О своих ранах он доложил только Цзюнь У, и тот велел немедленно послать младших служащих за помощью, если не получится справиться собственными силами. Низшие демоны не представляли большой угрозы, но были изворотливыми и хитрыми, а боли от них можно было натерпеться сполна. Глубокие раны на спине жглись, словно по ней беспрестанно водили раскаленным углем от плеча до поясницы. Небесный Император ничего не добавил к отчету Фэн Синя на совете, несмотря на то что он умолчал о полученном ранении. Возможно, в другой ситуации Фэн Синь не стал бы так поступать, стыдиться тут было нечего, но в этот раз в зале присутствовал тот, кто заставил лишь сцепить зубы и ограничиться немногословным донесением о том, что задание выполнено. Му Цин, которого он не видел с того момента, как Его Высочество выгнал его со двора за низкое предательство, размахивая метлой, под недоуменным взглядом Фэн Синя, почти не смотрел на него и сам выглядел спокойно и непоколебимо. Ни один мускул не дрогнул на его холодном, бледном лице. Другие небожители также не обращались к нему, хотя активно, а порой и с юмором могли обсудить что-то между собой. Похоже, здесь, на Небесах, после своего вознесения Му Цин успел снискать такую же славу, как в мире смертных. И поделом. Фэн Синь не хотел его видеть. Му Цин был занят собственными делами, так что они ни разу до этого совета не пересеклись на Небесах. Это был первый. И соврет он, если скажет, что не думал об этом, не избегал, украдкой вздыхая с облегчением, когда заходил в зал и не видел там знакомой высокой фигуры со скрещенными на груди руками. В дверь робко постучали, и Фэн Синь заставил себя разлепить веки и хоть немного выпрямиться, чтобы не выглядеть так жалко перед слугами. — Войдите. — Генерал, — поклонился невысокий младший чиновник, прислуживавший Цзюнь У. — Его Величество Владыка Шэньу попросил передать вам снадобья, которые помогут унять боль. — Оставь вон там. — Фэн Синь указал кивком на сундук с плоской крышкой, что стоял неподалеку от кровати. Еле сдержался, чтобы не взвыть от боли в потревоженном плече. Юноша кивнул и сделал, как велено. Неуверенно потоптавшись на месте, он все же спросил: — Вам нужна помощь? Быть может, прислать кого-то из ваших слуг, чтобы помогли вам обработать раны? Или я мог бы… — Не нужно, — коротко ответил Фэн Синь, чуть запрокинув голову, чтобы не натягивалась так кожа на спине. Он со всем справится сам. Он привык со всем справляться сам, когда даже поделиться болью было не с кем. После ухода Му Цина Фэн Синь не рисковал беспокоить лишний раз Его Высочество, находя утешение лишь в пахнувшей целой смесью благовоний и масел комнатке Цзянь Лань, да и это случалось редко. Выливать все свои мысли на и без того несчастную девушку ему хотелось еще меньше, чем держать их при себе. Матушка Его Высочества была добра к нему и постоянно спрашивала о самочувствии, о настроении, однако и ей Фэн Синь не мог признаться в тяготах их жизни. Она о них и без него знала. Говорить, что он изнурен, голоден, напуган, как и Се Лянь, он просто не смел. Еще раз поклонившись, младший чиновник исчез за дверью, и Фэн Синь, наконец, позволил себе короткий стон. Духовные силы, поврежденные ядом, плохо поддерживали тело, так что он еле дошел до сундука, чтобы стянуть с него снадобье, и вернулся обратно, едва не рухнув на кровать лицом вниз. Нанеся масляную жидкость с травянистым запахом на пальцы, Фэн Синь, извернувшись, мазнул ими по исполосованной спине, судорожно сглотнув от жгучей, щиплющей боли. Самому обрабатывать себе такие раны — хуже не придумаешь, но делать было нечего. Кое-как промучившись и использовав больше половины лекарства из склянки, Фэн Синь бросил эту затею и, раздевшись до нижних штанов, лег на покрывало на живот, надеясь, что отдых принесет ему облегчение и поможет взять под контроль духовные силы. Энергетические каналы не были повреждены, что значило, что опасности для жизни нет. Уснуть так и не вышло. К вечеру Фэн Синю стало хуже, и это было ожидаемо — лихорадку от глубоких, всегда плохо заживающих ран несложно предугадать. В голову лезли неприятные, тревожные и обрывочные мысли. Фэн Синь вспоминал Его Высочество, и беспокойство о нем в таком состоянии было еще сильнее, безнадежнее. Убрав из-под лица подушку, чтобы расслабить шею и не тревожить спину и плечо, он уткнулся лбом в простыни, борясь с жаром и затуманенным болью и ядом сознанием. Погруженный в липкий дурман на грани с бредом Фэн Синь даже не услышал, как открылась дверь, только дернулся, силясь поднять голову, когда смутно различил чьи-то шаги. — Генерал не велел никого впускать, — раздался голос, в котором он узнал младшего служащего с поста у дверей. — Это приказ Императора, — ответил ему другой, и от первого же слова, произнесенного знакомым, гладким, как жемчужина, но таким же холодным тоном, Фэн Синь едва не подскочил на месте. — Прошу меня извинить, Генерал Сюаньчжэнь. — Вернись на пост. — Слушаюсь. Стиснув зубы, Фэн Синь все же с усилием повернул голову, чтобы рассмотреть незваного и откровенно самого нежеланного гостя из всех, кого только можно было вообразить в его покоях. Повернуться полностью или хотя бы лечь на бок мешала сковавшая движения натянутая боль в ранах. В таком неудобном положении Фэн Синь смог увидеть лишь черные одежды с серебристым узором, тугие наручи на чужих тонких запястьях да прядь волос на груди, по которой узнать Му Цина можно было, даже если бы он молчал. Та, как и его голос, напоминала в приглушенном свете цветом тот же жемчуг. Фэн Синь разозлился. Когда-то Му Цин не посмел войти во Дворец Четырех, чтобы донести наставникам, по просьбе Его Высочества, его идею с появлением на празднике, хотя мог просто сказать, что он от Се Ляня, его бы сразу пустили. Теперь же он козырял именем Небесного Императора, не моргнув и глазом! Неужели Цзюнь У и правда прислал его сюда? — Уходи, — хрипло потребовал Фэн Синь, собрав всю волю в кулак, чтобы голос звучал максимально холодно. Му Цин ничего не ответил и долго стоять у кровати не стал. Отошел, потом вновь вернулся, но появился уже чуть поодаль, разложил что-то на столе, прошуршав тканью и звякнув чем-то, что находилось вне размытого взгляда Фэн Синя. Видел он плохо, зато слышал все, и чужие шаги так знакомо, изучено отдавались в голове. Му Цин был вечно чем-то занят, когда прислуживал Его Высочеству. Фэн Синь, находясь в покоях Се Ляня, даже сидя спиной к основной части зала, различал его поступь, знал, как он складывает одежду, как дышит, когда занимается уборкой, как тихо и резко выдыхает носом, если вдруг попадет пыль, как… Стало еще хуже. Фэн Синь представил, в каком жалком виде его лицезрел сейчас Му Цин, который, вероятно, упивался своим превосходством. Это было для него, как вкусное лакомство — возможность вот так очевидно над кем-то возвыситься. — Ты оглох? — выдохнул Фэн Синь. — Я сказал, убирайся. Мне ничего от тебя не нужно. Му Цин снова не отозвался, но подошел ближе. Звякнули наручи, хрустнула в прорезях удерживавшая их лента, когда он снял их с себя и наклонился, глядя на спину Фэн Синя. Тот даже повернуться нормально не мог, двинуться, чтобы оттолкнуть его. На Небесах не было лекарей или кого-то еще, кто готов был осмотреть Фэн Синя, если Император Шэньу так беспокоился о его ранении? За что? Ни слова не говоря, Му Цин взял ткань, и Фэн Синь почувствовал влажные, теплые прикосновения к истерзанной спине. Даже боль не смогла вернуть ему самообладание. Она беспокоила его сейчас куда меньше, чем человек, так аккуратно промывающий следы от когтей, заходившие на его плечо. Фэн Синь дернулся. Чуть не взвыл, так что пришлось вцепиться зубами в простыни, чтобы сдержаться и не опозориться еще больше. Стон все же вырвался из глотки, когда Му Цин, снова потерявшись куда-то на пару мгновений, вернулся и приложил к воспаленной коже что-то холодящее до нутра. — Это поможет, — сказал он, наконец. — Пошел… вон, — прохрипел Фэн Синь. — Я уйду. Голос Му Цина звучал спокойно и негромко. Беззлобно. Совсем не так, как Фэн Синь представлял себе его упоенные своим нынешним положением речи. Он много, преступно много думал о том, чего добился за это время Му Цин, вознесшийся раньше после очищения города от скоплений темной энергии. У него уже были последователи и храмы, когда Фэн Синь еще оставался в мире смертных. Его восхваляли. Ему молились. Глупцы просто не знали, каким человеком был их бог до того, как стал этим самым богом. Он их бросил. Когда прикосновения Му Цина к измученной спине исчезли, Фэн Синь почувствовал, как кожа постепенно успокаивается. Боль перестала быть острой, став тугой и утомляющей. Он медленно выдохнул через нос, чтобы унять дрожь от лихорадки. Жар усилился, а от холодной мази под тканью, приложенной теперь к коже с одной стороны от поясницы до шеи, трясло еще хуже. — Есть способ быстрее, — сказал Му Цин, опустив руку, чтобы Фэн Синь, лежа на животе, видел его пальцы. — Нет, — ответил Фэн Синь. — Нет, — повторил снова уже тверже. Если он каким-то чудом и стерпел наложение повязки с лекарством, то это уже точно не выйдет сделать с духовными силами Му Цина, которые вольются в его энергетические каналы, наполнят, ринутся к спине успокаивающим, как травяной бальзам, потоком. Уймут боль. Помогут зажить ранам. Заставят вспыхнуть в душе старые воспоминания о войне, когда Му Цин был его соратником. Об учебе Его Высочества в монастыре Хуанци, когда они шли по пути самосовершенствования все вместе, втроем. Это будет больнее, чем если Му Цин прямо сейчас сдерет с его спины наложенные повязки и станет водить по каждой борозде от когтей демона осколком стекла, глубоко погружая его в рану. — Как скажешь, — приняв его решение без споров, ответил Му Цин. Его рука, бывшая в поле зрения, исчезла. Фэн Синь теперь не видел его, но слышал, ощущал в собственных покоях, как что-то чужеродное, подобно кости, что застряла в горле, мешая дышать, заставляя давиться и обливаться слезами. Несмотря на это, изнуренный болью от ран, которая под действием нормально нанесенных лекарств стала слабее, и лихорадкой, Фэн Синь сам не заметил, как провалился в неспокойный сон. Он и вознесся во сне, резко, не ожидая ничего подобного, мучимый сожалениями и угрызениями совести за свой уход от Его Высочества. И в Небесной Столице впервые появился с этим тяжелым чувством в груди. Теперь под влиянием жара, набросившегося на него, Фэн Синь ощущал это снова, а появление в его дворце Му Цина сделало все лишь хуже. Они оба оставили Се Ляня одного, но кто сделал это первым? Кто в ответ на протянутую руку укусил за нее, да так больно, так неожиданно, что досталось даже Фэн Синю? Как он ни старался, как ни загонял эти чувства глубоко, чтобы и самому не найти, они все равно всплывали на поверхность, занимали голову, чем бы Фэн Синь ни отвлекался. А дел было очень много. Необходимо было устраивать уличные представления, развлекать толпу, чтобы заработать денег на пропитание и лекарства для родителей Его Высочества, заботиться обо всем, что казалось таким простым и само собой разумеющимся, о чем раньше молча заботился один Му Цин. Почему? Почему он так поступил? И как Фэн Синь сам смог оставить Се Ляня, пусть тот и прогонял его? Нужно было остаться, он не такой, как Му Цин, он не предатель, он готов был идти с ним до самого конца! Проблеск надежды, когда Му Цин заявился к ним с едой и помощью, угас, прогорел до пепла в тот же миг, в который Се Лянь все ему рассказал. Больше он не поверит чужому спокойному, сглаженному голосу, попыткам Му Цина объясниться, его мнимой доброте, что всегда выходила им боком. Жемчуг слишком быстро превращался в стекло. Фэн Синь метался на кровати, сбивая повязки со спины и не сдерживая стонов, когда их снова возвращали на место, тревожа раны. Он сгорал от жара и не мог успокоить собственный разум. Духовная сила кипела, как варево в котле, выплескиваясь жалящими каплями на плоть. Выплывая из этого раскаленного тумана, Фэн Синь порой открывал глаза, не видя ничего, кроме размытых очертаний своих покоев. Иногда перед взором мелькали черные одежды, белые руки, светлые, полупрозрачные, как мутное стеклышко, через которое смотришь на солнце, волосы. Когда это случалось, Фэн Синь чувствовал запах, что вбрасывал его, как он ни сопротивлялся, в пучину воспоминаний. Они с Му Цином долгое время делили одну циновку в хижине, где прятались, отдавая и без того тесные другие комнаты Его Высочеству и его родителям. Фэн Синь тогда и не замечал, что засыпал, лишь когда Му Цин, который ложился позже всех, задувал свечу и опускался рядом, стараясь не задевать его даже краем рукава. Но от него шло тепло, а тепло пахло так же, как сейчас — чужие руки, неустанно поправлявшие ткань, пропитанную снадобьем, на его ранах. И даже аромат лекарств не мог скрыть этот запах. Ночь все не проходила, как и лихорадка. Фэн Синь что-то шептал, шевелил губами, а в голове то пустело, то, наоборот, рождалось столько мыслей, что они вытесняли одна другую. Казалось, что этому не будет конца, а утро никогда не наступит. Но в какой-то момент все изменилось. Фэн Синь судорожно выдохнул, почувствовав, как успокаивается внутри духовная сила, как яд, терзавший его тело, растворяется, перестав отравлять кровь. В сознании немного прояснилось, и он узнал духовную энергию Му Цина, понятную, как своя. — Нет, — прошептал он, но Му Цин, оказавшийся совсем рядом — на краю его кровати, не остановился. — Хватит, — только и сказал он. — Почему? — прошептал Фэн Синь, повернувшись к нему. На глаза упали спутанные, взмокшие от пота волосы, и он постарался убрать их сам, но не был в силах даже подтянуть к лицу ослабевшую руку. Со вздохом Му Цин провел двумя пальцами по его прядям, убирая их назад. От прикосновения по позвоночнику побежали болезненные мурашки. — Что почему? — негромко спросил он. — Почему… ты нас бросил? Му Цин наклонился чуть ближе, и Фэн Синь, моргнув, увидел его лицо. Спокойное, немного хмурое. Брови были чуть сведены к переносице, а глаза внимательно смотрели в ответ. Таким его Фэн Синь и видел, когда кто-то болел. Это случалось так редко, что даже не упоминалось в списке обязанностей Му Цина, когда их перечисляли. Уборка, стирка, поручения Его Высочества, его подготовка ко сну и пробуждение, одежды — да, но только не уход во время болезни. А ведь было и такое. Се Лянь как-то слег с лихорадкой после глубокой медитации, потому что ему неосторожно помешали, нарушив цикл духовной энергии в каналах, и Му Цин с похожим выражением лица сидел у его кровати. Помогал восстанавливаться, подносил воду, стирал испарину со лба, покупал целебные травы для курильницы, хотя за ними нужно было спускаться к барышням-травницам у подножия горы Тайцан. Фэн Синь и сам как-то оказался в кровати, когда на тренировочном поле получил стрелу в грудь, из-за чего треснуло ребро. Духовных сил тогда на полное восстановление не хватало, а Его Высочество, пусть и очень переживал, и часто наведывался в его комнату, не мог быть подле него постоянно. И эта задача легла на плечи Му Цина, хотя Фэн Синь и сопротивлялся, протестовал, говорил, что обойдется без няньки. Му Цин ухаживал за ним молча, хотя обычно отвечал на его колкости потоком сарказма. И сейчас он тоже молчал, никак не реагируя на вопрос, заданный Фэн Синем в состоянии, близком к бреду. Тот, может, и хотел спросить совсем не это, но с губ сорвалось нагое, беспомощное «нас». Почему ты бросил нас? Когда на лоб легла прохладная рука, Фэн Синь невольно закрыл глаза, полностью разбитый и лишенный возможности защищаться, скрывать свои чувства. Под веками обожгло, защипало теплой солью. Его Высочество где-то там, в мире смертных. Совершенно один. Что с его бедными родителями? Что с его матушкой, которая была так добра к ним обоим, хотя они с Му Цином были простыми слугами, не достойными ее внимания? Что с Цзянь Лань, тоже канувшей в прошлое после его вознесения? Что с матерью Му Цина, ведь именно под этим предлогом он и ушел? — Твоя… мать, — выдохнул Фэн Синь, не открывая глаза. — Ты знаешь что-нибудь? Му Цин промолчал. Его пальцы снова убрали волосы с раскаленной щеки Фэн Синя дрогнувшим движением. — Она умерла. Фэн Синь тряско и коротко выдохнул в два приема. Грудь сдавило. — Я… — Спи, — сказал Му Цин. — Спи, пожалуйста. — Не могу. — Можешь. Скоро утро. Сглотнув и облизав пересохшие губы, Фэн Синь произнес, ощущая, как из-под закрытых век скатывается слеза, которую он тут же стер, прижавшись виском к простыням. — Зачем мы здесь? Му Цин… Мы не должны быть здесь. Мы этого не заслужили. Фэн Синь еще ни с кем не успел нормально познакомиться на Небесах и чувствовал себя потерянным и одиноким. В обычные дни он умело скрывал это даже от самого себя, но боль и лихорадка снесли эти границы, обнажив старые раны и сожаления, лишив его любых доводов, за которыми можно было спрятаться. И из всех людей именно Му Цин стал этому свидетелем. Единственный человек из старой жизни, кто оказался теперь рядом в Небесной Столице, где не было ни Се Ляня, ни Цзянь Лань, ни наставников, ни даже знакомых слуг, в чьих лицах порой тоже можно было найти утешение. — Ты вознесся, — коротко ответил Му Цин. — Значит, заслуживаешь. Прими это. Делай, что должен. Так этим он всегда руководствовался? Просто делал, что должен, наплевав на все остальное? — Неужели ты ни капли не жалеешь? — спросил Фэн Синь, все же открыв слезящиеся и болящие от жара глаза. Му Цин убрал руку от его лица и отвел взгляд. Фэн Синь лег к нему чуть ближе, потому что его начало колотить в ознобе, а от чужого тела шло мягкое тепло. Му Цин отвлекся и осторожно накрыл его покрывалом, стараясь не задевать повязки на спине. — Жалеть бессмысленно, — ответил он. — Я извинился. Этого недостаточно, и я не способен это изменить. — Ты ушел. — Ты тоже. И я вернулся, когда смог. Но уже было слишком поздно. Фэн Синь и сам замолчал, претерпевая дрожь во всем теле и пытаясь сдерживать ее. От покрывала стало чуть теплее. К его стыду, в голове возникла мысль, что от прохладной ладони Му Цина на горящем лице было легче. Он вновь забылся, потеряв счет времени. Тело сотрясало от озноба, но раны уже не болели так сильно, а яд утратил свое действие, благодаря духовным силам Му Цина. Тот отдал их ровно столько, чтобы нейтрализовать его и восстановить сбитый цикл. Ни больше, ни меньше, словно понимал, что Фэн Синь не хотел ощущать его вмешательства. Сквозь тяжелый, но поверхностный сон, не приносивший в полной мере покоя, он чувствовал, как Му Цин менял повязки на его спине и вновь наносил снадобье на раны, переговаривался с младшим служащим его дворца, подносил к его губам чашу с прохладной водой, и Фэн Синь безропотно пил, потому что во рту было до хрипоты сухо. Им еще предстоит как-то уживаться на Небесах, порой вместе отправляться на особо сложные задания, сталкиваться на советах и праздниках. Фэн Синь знал, что после всего, что между ними произошло, это будет трудно, но не подозревал, что в первый же день, вновь встретив Му Цина спустя длительное время, окажется перед ним беспомощным и разбитым. Вопреки всему, тот не использовал это против него. Не насмехался. Делал, что должен. Пусть ему это и приказал Цзюнь У, Фэн Синю было бы куда сложнее выдержать эту ночь в одиночестве. Как бы ему ни хотелось чувствовать обратное, глубоко в душе он был рад оказаться с тем, кого мог читать по шагам и дыханию. Это было, словно очутиться дома, в теплом, понятном, простом прошлом, по которому Фэн Синь так скучал. Сколько бы они ни препирались с Му Цином, сколько бы он ни плевался, что недолюбливает таких, как он, раньше они всегда и все делали вместе. Фэн Синь скучал по этому. Он не был уверен, что не произнес это вслух, когда засыпал снова уже под утро, свернувшись под покрывалом в неловкой позе, в которой не тянуло раны. Оставалось надеяться, что это все же звучало лишь в его мыслях. В следующий раз Фэн Синь проснулся уже к вечеру следующего дня, чувствуя себя намного лучше. Лихорадка отступила, духовные силы вновь подчинялись контролю, а раны чуть затянулись и уже не болели так. Му Цина в его покоях не было. Уже позже Цзюнь У сказал, что Генерал Сюаньчжэнь отбыл по неотложным делам, и выразил сдержанное удивление на вопрос Фэн Синя, зачем он послал его к нему. Слегка вскинув брови, Император Шэньу заверил, что никому не отдавал подобных приказов, следуя просьбе Фэн Синя сохранить его ранения в тайне. Возвращаясь в свой дворец, чтобы восстановить силы, Фэн Синь решил, что больше подобного никогда не повторится. Впереди ждали восемьсот лет до новой встречи с Его Высочеством, о которой он пока не осмеливался и мечтать. И по прошествии этого долгого времени сложно будет сосчитать, сколько раз и он сам, и Му Цин оказывались тяжело ранены на заданиях. Каждый в Небесной Столице с уверенностью сказал бы, что Генералы Наньян и Сюаньчжэнь не переваривают друг друга и едва терпят общество соперника, находясь с ним в одном зале или сталкиваясь на главной улице. Никто и не подозревал, каким лекарством, несмотря на эту нескончаемую войну, они становились друг для друга в моменты, когда боль и сожаления лишали их брони и оружия. Они никогда не обсуждали это между собой. Никому не говорили. И не скажут. Даже Его Высочеству, когда придет пора свидеться вновь.