Страшная сказка

Бой длился уже не первый десяток минут. Стрелы, магия, иллюзии — загнанный в угол противник использовал весь доступный ему арсенал, пытаясь избавиться от нахального вторженца. Хрупкому божеству больше негде было прятаться. Некуда отступать. И не от кого ждать защиты. Избранный мертвец наблюдал за отчаянными попытками маленького колдуна отбиться почти с отеческой улыбкой на губах. Сильный и крепкий, но гибкий как ивовая ветвь, опытный воин мог сражаться с Богом на равных. Даже больше — он уклонялся от атак играюче. Ленивыми, почти танцевальными движениями мужчина утекал с траектории хитро летящих стрел и самонаводящейся магии, успевая в то же время одаривать противника снисходительными мягкими взглядами. Нескрываемое превосходство, больше похожее на насмешку, могло бы вывести из себя кого угодно другого. Однако с каждой прошедшей в пустую атакой, с каждой каплей стремительно утекающих сил, Гвиндолин начинал лишь быстрее скатываться в панику. Тихое, невидимое отчаяние, щедро приправленное задавленным где-то внутри страхом, опутывало липкой лозой изнутри, сковывая движения крепче поглощающих магию оков. Потому что человек перед ним улыбался, спокойно и тепло, ловил взглядом и не отпускал каждый раз, стоило только появиться в его поле зрения… потому что человек перед ним, казалось, был монстром, ибо ни один смертный не мог так легко, ни капли не уставая, тягаться с Богом. Быть сильнее Бога. Сильнее Его — Тёмного Солнца Анор Лондо. Верные змеи, сбитые с толку растущим страхом, внезапно подвели, когда он попытался отдалиться от проклятого в очередной раз: головы запутались, переплелись между собой и чуть не уронили его на пол. Избранный мертвец едва успел поймать несчастного затворника, предотвращая падение. Сил у божества к тому моменту почти не осталось, но, очутившись в руках врага, он пытался отбиться до последнего. Пока не саданули окованной перчаткой по ладоням, выбивая верное оружие из рук, и борьба, внезапно, перетекла в горизонтальную плоскость. В новом положении мужчина без особого труда придавил брыкающуюся химеру к полу и прежде, чем тот попытался разорвать нахала змеями, приставил к незащищённой бледной шее нож. Лезвие легонько вспороло тонкую кожу, доказывая реальность поверженного Бога и победы над ним. — Нет-нет, ваше высочество, никаких укусов, — строго потребовал мертвец, обещая в случае непослушания отсечь юноше голову. — Ты в любом случае убьёшь меня, — ровно, не теряя достоинства даже в нынешнем унизительном положении, отбрил угрозу Тёмное Солнце. Но дёргаться, предусмотрительно, не стал, выжидая более подходящий момент. — Дикие нравы дикого мира испортили даже Богов, — тяжело выдохнул в ответ мужчина без малейшего намёка на улыбку. Одержав победу, он вдруг стал мрачным и серьёзным, необычно сосредоточенным. — Моей целью не была ваша смерть. Мне не нужны ни силы, ни ваша, несомненно, удивительная душа. Проклятый вдруг наклонился ниже, с большей силой — едва не болезненно — сжав пальцы на запястьях заведённых за голову рук. Сближение с чужаком, как и жёсткие касания, очевидно, не были приятны божеству, но он не пытался отвернуться, даже когда они чуть не столкнулись нос к носу. Следил, не выпуская врага из поля зрения, чтобы позже не упустить шанс выбраться. — Спите, ваше высочество, — внезапно шепнул мужчина, тихо и мягко. Это не должно было так работать, но, словно послушная марионетка, Гвиндолин вдруг ощутил сонливость и не смог перебороть зов, настойчиво тянущий его в темноту. Прежде чем отключиться переполненным досадой и почти десткой несправедливой обидой, он услышал: — Вы всё узнаете позже.

***

«Позже» настигло хрупкого Бога в родной постели. Первые мгновения бодрствования, обычно смывающие ясность ума, в этот раз не обманули его: Гвиндолин слишком хорошо помнил, что случилось с ним перед падением в беспамятство. — Теперь ты будешь держать меня в плену? Желаешь заполучить себе Город Богов? — спросил он как можно более холодно, когда убедился в собственной беспомощности и заметил мертвеца рядом. — Не было ещё на моей памяти мертвеца более безумного и самонадеянного. Руки, крепко привязанные к изголовью кровати, дёрнулись в волнении, стоило постороннему мужчине подойти и близко склониться к нему. Чужая ладонь, неожиданно горячая, сухая и — вся в мозолях — шершавая, потянулась к лицу. Пальцы легонько коснулись щеки, погладили нежную кожу и невесомо прихватили пару прядей серебристых волос, ловко закручивая их в кольца. Гвиндолин следил за этими жестами настороженно, с каждым прошедшим в столь тесном контакте мгновением всё более ощущая растущее неприятие происходящего. — В ваших глазах это будет пленом, — покорно согласился проклятый, отпуская чуть завитые локоны. — Но я не жажду власти и могущества. Моя цель в другом. Он отстранился и, провожаемый напряжённым взглядом, отошёл ближе к стянутым удавкой змеям. Последние извивались, силясь вырваться из пут, на лёгкие поглаживания по головам отзывались попытками укусить, но дотянуться не могли, особенно когда рука мертвеца в ласковом касании двинулась выше. Кончились открытые тела змей, однако перед платьем мужчина не остановился и повёл ладонь дальше, вынуждая ткань подниматься, собираясь воздушными складками, вместе с ней. –…нет, — резко севшим голосом прошептало, дёрнувшись, божество. — Ты не посмеешь осквернить Бога. Гвиндолин настолько сильно был сбит с толку лёгким намёком, что открыто уйти из-под руки мужчины не пытался и лишь пристально смотрел на него. Юноша боялся предстоящего. Он ещё мог держать лицо, но голос уже подводил и сердце в груди стучало быстрее от страха. — Если это осквернение, то все мы от рождения грешники, — просто откликнулся избранный мертвец, задрав платье мальчишки до того, чтобы видеть, как переходит змеиный хвост в человеческий торс. Проклятый коснулся пальцами щели, едва виднеющейся на светлой шкуре в небольшом участке открытой кожи меж прозрачных, блестящих в лучах заходящего солнца чешуек. В ответ божество дрогнуло и застыло, поглощённое вязкой волной паники. Невинный юноша… Ещё не проживший тысячи и тысячи циклов возжения, не утративший ясного разума, сильной души и живого сердца. Ещё не тот Гвиндолин, что на закате эпох не был способен даже взмолить о смерти. Пока Бог, скованный ступором, не пришёл в себя, мужчина разделся и даже успел аккуратно сложить свои вещи на близкостоящее кресло. Теперь стало видно, что к людям проклятый имел отношение лишь опосредованное: его кожу рассекали целые пласты чешуйчатого покрова, наиболее частого и плотного на ногах, пальцы ног оканчивались крепкими и крупными когтями, лишних волос на теле не было и между ног у него… Очнувшийся юноша впервые отвёл взгляд в сторону, поджимая тонкие бескровные губы, и не увидел, как будущего насильника настигли более существенные изменения. Словно оборотень из сказаний, мужчина сбросил почти человеческую личину и обернулся настоящим нагом, сменив крепкие ноги на плотный длинный хвост блеклого лазурного, как туманная дымка на берегу реки, цвета. Тихий звук шагов перетёк в нарочито слышимый шелест плотной чешуи, скользящей по мягким коврам просторной спальни. Мистической нежити было, где развернуться. Гвиндолин дернулся и сжал изящные ладони в кулаки, стоило ему обернуться на звук и заметить близко подобравшегося к нему змея. Крупный… раза в полтора больше хрупкого Бога. — Ты не тронешь меня, — используя немногие оставшиеся капли силы и твёрдости, предпринял он последнюю попытку избежать позорной участи. Но проклятый чужак даже не ответил ему в этот раз. Он шипел нечто едва не потустороннее на совершенно непонятном языке и касался когтистыми пальцами так нежно и осторожно, словно горячей ладонью дотрагивался до талого снега, надеясь его не растопить. Постепенно касания становились увереннее, сильнее — их было всё больше. Необычное внимание змея привлекал худой белый живот божества — тонкую кожу в этом месте он поглаживал с особенным трепетом и лаской. Не сразу, но именно из-за этого трепетного отношения к себе, Гвиндолин догадался о намерениях страшного могущественного существа. Едва ли Бог хотел себе такой участи, однако вырваться из западни он уже не мог. Путы, тело сверху и гуляющие над кожей нежные, но опасно острые когти… ни шанса улизнуть и спастись. — Рас-с-слабься, — вдруг отчётливо зашипел ему на ухо змей. Не пытался успокоить или утешить — требовал, чтобы не сделать больнее. Тёмное Солнце отчасти понимал смысл требования мужчины, но не принимал. Не мог успокоиться и, тем самым, косвенно согласиться с происходящим. Даже если это грозило обречь его на большие страдания. — Гордое божес-с-ство, — не то раздражённо, не то почтительно отозвался мертвец, не встретив желаемого понимания. Укус — не человеческими зубами, а чисто змеиными клыками — стал для юноши большой неожиданностью, сопровождаемой короткой вспышкой боли в повреждённом плече. Боль быстро ушла, но её место заняли онемение, разлившееся по всему телу, и страшная, почти смертельная слабость. Когда длинный хвост обнял его, Гвиндолин уже чувствовал себя тряпичной куклой в руках опытного кукловода. Ни шевельнутся, ни дернуться, даже сказать что-то осознанное он больше не мог. — Яд не с-с-смертельный, — заботливо подсказал змей, снимая с его головы тяжёлую корону-маску. Магии не было — не восстановилась ещё в достаточной мере после боя — и создать иллюзию Бог не мог, поэтому чужак увидел его истинное лицо: от рождения слепые глаза… три глаза, расположенных неправильно, не как у людей, а под углом, и узор из крохотных чешуек вокруг, тянущийся от переносицы к вискам и заканчивающийся где-то под волосами. Уродливое зрелище, в ответ на которое Гвиндолин ожидал увидеть лишь отвращение и презрение пред кривой тварью, проскользнувшей в сонм Богов лишь по праву рождения. Чужак его, однако, продолжил пугающе удивлять. Он ничего не сказал, спокойный сосредоточенный взгляд его остался прежним. Но вдруг змей снял стягивающие запястья путы, чтобы поднять обмякшее тело выше, вместе с тем плотнее пеленая в объятия мощного хвоста, и коснулся чешуек на лице мягкой подушечкой пальца. Так, будто ему понравились эту узоры, будто он касался чего-то прекрасного или, по крайней мере, любопытного. Не уродливого, не отвращающего… Мужчина долго целовал его лицо. Обнимая за плечи, свободной рукой гладил по щеке и украшал поцелуями всё то, что Гвиндолин в себе ненавидел. Словно змей хотел убедить его в красоте этих черт. Или, по крайней мере, утешить. Тёмное Солнце, никогда ещё не встречавший подобной реакции на свой истинный облик, готов был бы поверить в благородные порывы чужака, если бы тело, отравленное ядом, не лежало в сильных руках безвольно, а о бёдра не потирались крупные, сочащиеся редкими каплями смазки члены. Гвиндолин слишком хорошо осознавал, что последует за трепетными ласками, и поэтому не мог их принять полностью. На душе и на сердце от этого становилось лишь тяжелее и гаже. Всё случилось внезапно. Когда тело отчасти вернуло себе подвижность, змей, словно почуяв это, отстранился и, коротко притёршись, вошёл. Он крепко держал жертву, отчего не удались даже жалкие попытки вырваться и отстраниться. Благодаря этому было не так больно, как могло бы. Хотя поначалу юноше казалось, будто чужая плоть разрывает его на части. Это чувство держалось долго, судорожно сжавшееся нутро противилось растяжению и расслабиться поначалу не получалось совершенно. Проклятый ждал. Терпеливо медлил и мягко стирал слезы, покатившиеся из глаз против воли божества. Змей был нетороплив и сдержан, только поэтому Гвиндолин в конце концов поддался и обмяк уже осознанно. Боль уходила не хотя, но со временем всё же ситаралась и становилось… просто никак. Не хорошо, однако и не плохо. Мужчина притирался тесно, обнимал крепко и под конец двигался внутри почти приятно, но голова, опустевшая от мыслей, не хотела принимать даже крох дарованного уюта и удовольствия. Главное, что не больно и, на удивление, почти не стыдно. Потому что это не было актом самоутверждения за счёт априори более слабого существа, не было попыткой присвоения. Бог знал, зачем его взяли, и сейчас эта причина действовала на него неожиданно успокаивающе. Что не приводило, однако, его к готовности простить змея за навязанное унижение. Первый раз длился долго — лишение невинности и привыкание к партнёру, едва с ним совместимому, далось юноше тяжело, а проклятый не давил, не торопил события, отчего всё происходило медленно и плавно. Но на одном совокуплении дело не закончилось. Змей дал божеству время прийти в себя, свыкнуться с ощущенем опороченности, заполненности чужим семенем, — полчаса или, где-то, час. Затем, в глубокой ночи, он взял юношу снова, не обратив и капли внимания на попытки отбиться уже полностью оправившегося от яда тела. Избранный мертвец оставил жертву в покое, только когда полностью исчерпал себя.

***

Наутро Гвиндолин проснулся вновь связанным и одиноким в постели, хотя ясно помнил, что засыпал, почти свободный, в кольцах объявшего тело хвоста. Проклятого змея рядом — в зоне прямой досягаемости — не было, но вскоре он нашёлся сидящим в кресле, которое вчера занимал своей одеждой. Дымчатый хвост пропал, и живой мертвец снова выглядел так же обычно, как в первую встречу. Таким — далёким и тихим, в человеческом облике да с книжкой в руках — он даже казался безопасным. Ненормального страха, по крайней мере, больше не вызывал. Возможно, потому что всё самое отвратительное, что мог, змей уже с ним сделал. — Проснулись, ваше высочество, — озвучил очевидный факт мертвец и шумно захлопнул книгу, намереваясь встать. — Не приближайся ко мне, — скрипнув зубами, потребовал-прошипел, не хуже самого нага, Бог, на связанных руках подтягиваясь ближе к изголовью кровати. Запястья крепче прежнего стянуло верёвками, змеи внизу, несколько придушенные удавками, испуганно зашипели и в животе резануло острой — до слёз — болью, но Гвиндолин стерпел неудобства, лишь бы всем своим видом показать нежелание терпеть рядом насильника. Мужчина замер, окинул его оценивающим взглядом и, вздохнув, вернулся обратно к чтению. В комнате вскоре вновь воцарилась тишина, прерываемая лишь шелестом страниц. Тёмное Солнце ещё несколько минут прожигал избранную нежить взглядом, но в итоге, измученный неудобным положением, сдался. Руки и конечности-змеи требовали отдыха, даже боль стихала, только когда он переставал так сильно напрягаться. Расслабившись, Бог обмяк на измятых простынях и отвернулся в сторону окна, лишь бы не видеть крепкой фигуры притворяющегося человеком монстра. За окном царил свет тёплого иллюзорного дня. Согласно легенде, Принцесса Солнца до сих пор всеми силами поддерживала величественный Анор Лондо и его жителей в процветании. Однако только Гвиндолин и его приближённые знали, что эта красивая сказка была абсолютной ложью. Его сестра давно покинула Лордран, а в Городе Богов почти не осталось разумных душ. Хотя, чисто технически, доля правды в легенде была: иллюзии, покрывающие весь город, были завязаны на величественный образ Гвинивер. И они требовали огромного количества сил от единственного настоящего Бога, оставшегося в стенах дворца. Иллюзия благополучия, магическое зрение, кучка големов, охраняющих дворец, стража, что оберегает ценнейшие артефакты… магия постоянно утекала из него, и Гвиндолин, взваливший на хрупкие плечи непосильный груз ответственности, закономерно слабел. Дошло до того, что даже смертные начали становиться сильнее последнего Бога Лордрана. Юноша тихо, чтобы не было ни видно, ни слышно, вздохнул и закрыл глаза, отрезая себя от света. Он был слеп, но магия позволяла ему видеть без использования недоразвитых глаз. Особое заклинание, которому его обучили едва ли не раньше, чем он научился говорить… Бог использовал его постоянно с тех пор. Отказываться от зрения сейчас, когда он находится в одной комнате с тем, кто может мучить его любым желаемым способом, было страшно и на первый взгляд неосмотрительно. Но так Гвиндолин смог бы быстрее восстановить истощённый магический резерв и, вернув способность колдовать, получил бы шанс выбраться из плена могучего змея. О том, чтобы обрывать более крупные каналы, куда непрерывно утекала его сила, божество даже не думало. Сутки или двое, проведённые слепым в компании насильника, и рядом не стояли с тем позором, который обрушится на него, если он подведёт отца, отдавшего жизнь Первородному Пламени. Подведёт Гвинивер, всех младших сестёр, погибших друзей, соратников… и потерянного старшего брата. Гвиндолин ничего не видел более, но слышал всё прекрасно. В покоях было по-прежнему тихо, и лишь шелест страниц прерывал уютное безмолвие. Этот звук успокаивал, уверяя, что проклятый до сих пор занимает место в кресле и держится на расстоянии.

***

Он не заметил, как уснул, убаюканный тишиной и вынужденным покоем. Темнота сна, лишённого сновидений, мало отличалась от темноты, воцарившейся перед глазами после отмены заклинания. Однако в бессознательном Бог не чувствовал ничего постороннего, в то время как в реальности ощущений было несравненно больше. Кто-то неторопливо гладил его по голове. Горячая, грубая ладонь проходилась по волосам, пальцы зарывались в распущенные серебрянные пряди, перебирали их и пропускали между собой. Это было приятно. И вместе с тем пугающе, потому что рядом находилось лишь одно существо, способное столь нагло и самонадеянно обращаться с ним. — Я говорил тебе не приближаться ко мне, — он попытался повторить прежние угрожающе-шипящие интонации, когда чужая рука остановилась и проклятый понял, что он проснулся. Но вышел лишь слабый шёпот. — Я согласен не волновать вас понапрасну, — раздался сверху обволакивающий сильный голос, и поглаживания возобновились. — Но это не работает, когда вы травмированы, ваше высочество. Последняя фраза мертвеца заставила Бога вздрогнуть. Тут же на плечо упала тяжелая ладонь, прижимая его к месту, и Гвиндолин понял, что лежит на коленях мужины. Свободный, ничем не связанный… Он подтянул к лицу руки и по очереди потрогал запястья пальцами. Под касания оба раза попалась плотная и приемлимо-мягкая, не слишком туго затянутая ткань, сменившая длинные, до плеч, перчатки. Бинты, наложенные повязками, а под ними — в кровь стёртая кожа. Раны пощипывало, их явно чем-то обработали. — Ваша чешуя значительно крепче вашей кожи, — мужчина не оставил без внимания его интерес к повязкам, но осмотру не мешал. Юноша попытался шевельнуть, на пробу, нижними конечностями, но змеи, как и прежде, оставались скованными и привязанными к месту. Недовольные таким положением, они шумно зашипели. Гвиндолин утихомирил их усилием воли и притих сам. Иного в отношении своего «хвоста» ожидать было странно. Последним делом Бог прислушался к самым тревожным ощущениям в теле. Он начал понимать, уже когда проснулся, однако только сейчас позволил себе осознать в полной мере, что больно не было. Что-то странное происходило в животе, но боль полностью ушла. Руки против воли опустились вниз, пальцы крепко сжали ткань платья как раз в том месте, где… Он нахмурился и поджал без того тонкие бледные губы. Никакие одеяния, никакая слабость не хранили его от нежеланных прикосновений к местам, которые он не собирался даже показывать никому в своей жизни. Но, к сожалению, сил всё ещё было недостаточно, чтобы колдовать. — Что ты со мной сделал? — ледяным голосом потребовал ответ юный Бог, едва у него получилось справиться с эмоциями. — Всё, что требовалось, дабы унять боль, — лаконично откликнулся проклятый, начиная снова перебирать мягкие, почти идеально белые пряди. — Вижу, вам не нравятся подобные сюрпризы. Значит, в следующий раз я вас разбужу, прежде чем начать. Гвиндолин, ответом взволнованный больше, чем своими наблюдениями, сглотнул и сжал пальцы на платье крепче. В следующий раз?

***

Избранный мертвец сдержал своё обещание. В следующие дни не один и не два раза Тёмное Солнце просыпался, чтобы ощутить рядом с собой хвост притирающегося нага или пальцы мужчины, скользко, благодаря вязкому незнакомому лекарству, проникающие внутрь. Второе всегда следовало за первым: как бы ни был змей осторожен, а Бог, вынужденно, покорен, травмы оставались неизменно. Правда, однажды их пришлось вынести больше обычного. Гвиндолин к тому моменту накопил достаточно сил, чтобы попробовать избежать очередного изнасилования. Попытался — казалось, успешно — обмануть змея иллюзией, вернул себе зрение и выбрался из пут… Тёмное Солнце почти ускользнул из лап насильника. Ему нужно было уйти как можно дальше от места пленения, укрыться в одном из многочисленных тайников дворца и, восстановив силы полностью, выгнать обидчика прочь из Анор Лондо, даже если ради этого придётся собрать весь ковенант Темной Луны. Гвиндолин должен был вернуться к своим обязанностям и защищать Город Богов, поддерживая легенду о настоящей Избранной Нежити, а не быть… не быть игрушкой монстра. Однако монстр в лице проклятого змея так просто не отступился и подкараулил его возле одного из крупнейших балконов дворца. По-прежнему спокойный и сдержанный внешне, каждым движением и брошенным в сторону Бога взглядом мужчина выдавал сковавшее его изнутри напряжение. Юноша так и не узнал, какое истинное чувство крылось под личиной крошащегося самоконтроля, но в результате этого столкновения лишился своего наряда и приобрёл несколько глубоких, болезненных царапин. Не потому, что змей был груб, там же, под светом иллюзорного солнца, забирая желаемое. Гвиндолин пострадал, потому что избранный мертвец распустил когти, когда он, готовый отвоёвывать свободу любыми методами, едва не сорвался вниз с края уступа, примыкающего чуть ли не к самой высокой башне дворцового комплекса… Это случилось чуть больше, чем двое суток назад, но до сих пор юноша не мог отойти от произошедшего. Слишком много событий смешалось в один миг. – …я был слишком резок в тот раз, — негромко каялся проклятый, убирая длинные пряди с голой бледной спины. Хрупкое божество неподвижно сидело на кровати и пристально смотрело на собственные руки, безропотно открывая раны чужому взгляду. На нежной коже уродливыми бороздами выделялись глубокие царапины. К счастью, они уже не кровоточили и даже начинали потихоньку затягиваться. По большей части благодаря лекарству, которое с чёткой периодичностью наносил Избранный мертвец. — Пройдёт через неделю или немногим больше, — закончив с перевязкой, пообещал мужчина и внезапно дотронулся до худого плеча. Гвиндолин внутренне заледенел, с трудом удерживая взгляд на ажурных, связавших запястья оковах: тонких, исписанных рунами браслетах, соединённых короткой цепочкой. Незнакомый артефакт позволял накапливать в себе магию и отдавать её на поддержание уже действующих заклинаний, но намертво отрезал возможность колдовать что-то новое. Змей надел эти оковы сразу, как вернул его обратно в комнаты. С тех пор Бог не разговаривал с ним… а сам проклятый не касался его больше, чем нужно было для лечения. До этого момента. Единственная причина, по которой мужчина мог потянуть божество глубже на кровать, — он снова хочет… Падать на спину было почти не больно. По крайней мере, неприятные ощущения уже не пробирали разум до помутнения рассудка и зрения, и Гвиндолин видел, с каким серьёзным настроем мертвец смотрел. Он точно собирался — уже в десятый, или чуть более, раз — взять его. После недавних событий и самого болезненного на его памяти совокупления, Бог не хотел вновь переживать подобное. Но теперь ему не хватало не только магии, но и моральных сил пытаться предотвратить неизбежное. Противоречие разрывало изнутри, давило на разум и вызвало эмоции, которые раньше он умело прятал, однако больше не мог сдержать из-за их силы. Гвиндолин зажмурился осознанно, когда руки проклятого потянулись к нему и вниз. Юноша ждал знакомых ощущений, но вместо чувства нежеланного проникновения, вдруг ощутил едва заметное давление на живот… непривычно полный и плотный. Когда он решился открыть глаза, то увидел перед собой совершенно незнакомого человека. Внешне избранный мертвец не изменился ни капли, но в его глазах появилось странное выражение. Несколько минут мужчина тщательно и в то же время крайне осторожно проминал живот божества, что-то внутри нащупывая. Чем больше он находил, тем сильнее светлело его лицо. И тем большую настороженность испытывал Бог, безмолвно наблюдавший за этой сценой. — Больше я вас не трону, — заверил проклятый змей, заканчивая осмотр. Но почему-то Гвиндолин не ощутил особенной радости от этого заявления.

***

Бог проснулся глубокой ночью. Низ живота укололо неприятным чувством, когда он попытался повернуться во сне, и эта боль заставила его прийти в себя. Не в первый раз за прошедшую пару недель, поэтому юноша не удивился внезапному пробуждению. Заснуть снова никогда не получалось сразу, поэтому, едва неприятные ощущения стихли, Гвиндолин выскользнул из-под одеяла. Змеи с едва слышным шипением спустились на прохладный мягкий ворс ковра, и в этот же момент морозный сквозняк коснулся к голой кожи, вызывая бег мелких мурашек по ней. Бог спал нагим с тех пор, как был испорчен его первый наряд. Он тихо вздохнул и медленно, осторожно поднялся. Ходить с каждой прошедшей неделей было всё тяжелее — навязанный груз в животе тянул вниз и болезненно сдавливал внутренние органы, если не получалось угадать с положением тела. О побеге ныне и речи идти не могло, но божество даже не пыталось. Не в его текущем состоянии. Гвиндолин бесшумно прошёлся по комнате, игнорируя запертые двери и громаду спящего на ковре нага, и остановился перед относительно небольшим — в его рост — зеркалом. Собственная внешность, столь сильно отличавшая его от родных, не воодушевляла и по сей день, однако сегодня он взглянул на своё уродливое лицо лишь раз и сразу повернулся к зеркальной поверхности спиной. Убрал волосы, чтобы увидеть узкие розоватые линии шрамов, иссекавших кожу во многих местах. Проклятый обещал, что даже эти следы от ран вскоре исчезнут… но Гвиндолин не был уверен, что хочет уничтожать единственные доказательства чужой жестокости. Даже если та жестокость была вынужденной. Бог прикрыл глаза, вспоминая, как змей кинулся за ним через парапет и оцарапал спину, едва успев поймать в полёте. Он должен был быть благодарным за спасение жизни, но не мог после того, что произошло на балконе дальше. Замер между прощением и искренней ненавистью… Юноша вновь посмотрел на своё отражение, повернулся и коснулся скованными ладонями живота. В первую неделю это ещё было похоже на обычную, знакомую ему беременность. Он не знал, что сам способен носить в себе жизнь, но мог сравнить, хотя бы внешне, с тем, что видел во дворце, когда тот ещё был полон жизни и в коридорах временами можно было встретить обременённых дам. Гвиндолин надавил пальцами сильнее и сквозь кожу почувствовал бугорки внутри. Ещё совсем маленькие, но уже неровные, разного размера и, возможно, формы. Ему казалось, скоро поселившееся внутри нечто станет достаточно большим, чтобы уродливо растянуть живот и, в конце концов, порвать его. Грядущее не вызывало в хрупком божестве ничего, кроме страха и ожидания боли. Он был почти уверен — ничто, связанное с проклятым змеем, не может закончиться благополучно для него. Наг любой ценой получит желанное потомство, а после уйдёт, оставив изуродованного Бога умирать в одиночестве. Он сжал ладони и едва не поцарапал себя ногтями. В последний момент чужие руки схватили его за предплечья, придержали и, сковывая, поймали кулачки в клетку горячих пальцев. Избранный мертвец проснулся и подкрался к божеству, пока тот боролся с собственными мыслями и не приглядывался к отражению в зеркале. Тёплый торс прижался к спине. Змеи в ответ раздражённо зашипели. Гвиндолин отвёл взгляд в сторону, чтобы не видеть мужчину рядом с собой. Чувствовать его уже было слишком. — Вы замёрзли, ваше высочество, — негромко заметил проклятый, приглаживая заледеневшие костяшки пальцев. Он бы предложил юноше вернуться в постель, но оставил эту мысль при себе, помня, что указывать ему бесполезно. Из чистого упрямства божество сделает всё точно наоборот. — Как это произойдёт? — невпопад вдруг спросил Бог, подняв взгляд на их общее отражение. — Как оно появится на свет? Проклятый змей возвышался за его спиной страшной дымчатой тенью, окутанной потусторонним лунным светом. Он не торопился отвечать. Грел в ладонях замёрзшие пальцы, смотрел прямо, не отводя блекло-голубых глаз в сторону, и молчал, будто ожидая чего-то. Наконец, когда бледные руки потеплели, мужчина переложил свои на чужой, уже не такой худой и гладкий, как прежде, живот. Мертвец был трепетно ласков с тем, что развивалось внутри пленённого божества. — Они, — поправил он юношу, поглаживая нежную кожу шершавыми от мозолей пальцами. — Они появятся на свет. Гвиндолин вздрогнул, веки его слепых глаз приоткрылись сильнее, выдавая степень поразившего разум удивления. Почему-то Бог был уверен, что носит в себе лишь одно, пусть и крайне отвратительное, дитя. — Чуть больше, чем через три месяца, всё закончится, — обещал ему проклятый, склоняя тёмную голову едва не к белому плечу. — Это не будет легко, но не покалечит вас. Как я говорил в первую нашу встречу, я здесь не для того, чтобы вас убить, ваше высочество. Ровно и спокойно змей рассказывал божеству, что его ждёт. Гвиндолин прервал чужой монолог лишь раз ради ещё одного вопроса, ответ на который заставил его проглотить язык до самого конца ночного разговора. Он слушал избранную нежить, опустив голову, чтобы спрятать глаза за прядями спутанных волос. И чувствовал, как холодными капельками скользят по лицу слёзы.

***

Хранитель Анор Лондо был сильнее, чем могло бы показаться на первый взгляд. Внешне хрупкий, обделённый выносливостью и физической силой, скованный обещаниями и долгом, он, тем не менее, по праву назывался защитником Города Богов. Его Тёмным Солнцем. Гвиндолин мог, казалось, найти выход из любой ситуации и обернуть свои слабости победоносной силой. Но в этот раз он оказался надёжно загнан в тупик. Проклятый змей не спускал с него глаз, лишая малейшего шанса на побег или попытку позвать на помощь. Мертвец был с ним бережен и аккуратен, он отвечал почти на все вопросы развёрнуто и подробно, мог поддержать беседу или рассказать безобидную, на его взгляд, историю, чтобы скрасить скуку пленённого божества. Мужчина заботился о носителе своего потомства, прилагая все усилия для того, чтобы тот был сыт, цел и здоров… и в то же время внимательно следил за ним, готовый пресечь даже намёк на попытку навредить себе и кладке. Даже не детям, в привычном Богу понимании этого слова. Внутри него росли и развивались ровно две дюжины оплодотворённых змеем яиц. Знать и ощущать это было не лучше, чем представлять вместо кладки кровожадное чудовище, способное порвать собственную мать при рождении. Когда проклятый признался, что сам не знает, каким будет их потомство, Гвиндолин вовсе начал чувствовать себя жертвой экспериментов Нагого Сита. Снова, если верить слухам о том, что младший сын Гвина родился уродом из-за вмешательства сумасшедшего дракона. Бог не хотел, чтобы в этот мир пришла новая горстка мерзких тварей, порождённых его чревом. Он готов был вести себя тихо и покладисто, ждать, сколько потребуется, лишь бы не упустить момент избавится от нежеланных детёнышей. Реальность и без того многое пережила, чтобы обременять её множеством кривых полубогов. Гвиндолин не чувствовал ни нежности, ни жалости к нерождённым змеёнышам. Кладка отнимала у него силы (не меньше, чем иллюзия Анор Лондо), уродовала его тело, болезненно растягивая живот, причиняла боль и множество неудобств, начинающихся в проблемах со сном и заканчивающихся почти полным лишением подвижности к концу срока. Стараниями растущих яиц к началу последнего месяца он уже не мог подняться с постели. Бог никогда в своей жизни не был настолько больным и беспомощным. Он проводил большую часть суток в беспамятстве, спасаясь от боли и тяжести в милосердной темноте снов. Просыпался, только когда того требовало тело… или проклятый змей. — Ваше высочество, — звучал над головой голос мужчины, пока божество медленно приходило в себя. Почти сразу Гвиндолин заметил: что-то не так. Двигаться было заметно тяжелее, чем прежде — перед сном. Шевельнувшись более явно, он понял, что вновь скован, как бывало в первые дни в плену. Цепочка меж блокирующих магию браслетов оказалась перекинута за надёжный выступ в изголовии кровати. Потянуло холодом — одеяло и большая часть подушек с постели пропали. — Зачем это? — нахмурился Бог, сжимая вытянутые вверх ладони в кулаки. Голос после сна звучал слабо и почти хрипло, не позволяя придать вопросу должных тяжести и недовольства. Прежде чем ответить избранный мертвец положил на покрывало рядом с ним небольшой свёрток и лёгким движением руки раскатал его. Блеснули в солнечном свете неизвестного предназначения инструменты. Плотное широкое полотенце, в которое они были закутаны, мужчина расправил ровнее, несколько раз проведя по нему ладонью. — Я должен убедиться в жизнеспособности потомства, — произнёс он наконец холодным и напряжённым тоном. — Для этого мне нужно изъять из кладки одно яйцо. Будет больнее, если начнёте дёргаться, поэтому… –…изъять? — севшим голосом перебил его Гвиндолин. –…постарайтесь не дёргаться, пока я не закончу, — невозмутимо договорил фразу проклятый. Бог внимательно всмотрелся в блеклые глаза и понял, что в этот раз более обстоятельных обьяснений не дождётся. Но уже один факт происходящих событий привёл его в шок. Он был уверен, что змей будет трястись над каждым детёнышем, и совсем не ожидал подобного… пренебрежения по отношению к одному из них. Но противиться намерениям избранной нежити божество не стало. Гвиндолин в любом случае собирался приложить все силы, чтобы избавиться от кладки, едва она перестанет являться частью его тела. Одним яйцом меньше… и собственные силы не придётся на него тратить. Он жмурился, впивался ногтями в ладони, прокалывая кожу до крови, кусал губу, едва не раздирая её до мяса, — проклятый пытался действовать осторожно, но холодная сталь, даже смазанная чем-то густым и скользким, проникала внутрь болезненно. Змеи шипели громко, несдержанно, беснуясь и скручиваясь в клубки внизу. Им было больно так же сильно, как и всему телу. Уже когда всё началось, Бог захотел отстраниться, вывернуться из-под рук мертвеца, но тот держал в хватке слишком крепко… и само божество понимало, что сделает себе только хуже, если попытается дёрнуться теперь. Касание к крупному — одному из самых больших и развитых — яйцу Гвиндолин чувствовал так же ясно, как прикосновение к коже. Оттого стало лишь больнее, когда безжалостное железо обрезало то, что, позволяя чувствовать детёныша, связывало их. Не выдержав нахлывнушей на него лавины чувств, он закричал и, неожиданно для себя, потерял сознание.

***

Когда Бог очнулся, тело ещё дрожало от боли. Лицо ощущалось холодным и влажным — слёзы текли из глаз бесконтрольно. В противовес этому, прокушенные губы и исцарапанные ладони казались тёплыми — обожжёнными — от выпущенной крови. Воспоминания о произошедшем были с ним, поэтому Гвиндолин ожидал увидеть рядом с собой осколки кожистой скорлупы и мерзкое нечто, скрывавшееся под ней. Однако яйцо до сих пор было цело. Окровавленное, наспех закутанное в заалевшее полотенце, оно лежало так близко — руку протяни и можно без особых усилий схватить. Но он до сих пор не мог подтянуть к себе ладони. Видимо, пока божество находилось в обмороке, прошло слишком мало времени, чтобы проклятый успел всё закончить. Прикипев странным взглядом к окровавленному клубку, Гвиндолин поджал раненые губы. Лучше бы змей избавился от недоношенного детёныша сразу, не заставляя его смотреть на это. — Процедура ударила по вам сильнее, чем я ожидал, — в тот же миг, почти извиняясь одними интонациями голоса, напомнил о себе мертвец, не торопившийся показываться в поле зрения. Он был где-то за спиной. Шуршал сухими салфетками, стучал крышками баночек с лекарством — активно готовился приводить божество в надлежащий вид. На несколько минут, потребовавшихся, чтобы перевязать его ладони, смыть кровь и обработать раны на лице и теле, избранный мертвец словно забыл о цели затеянного им происшествия. Тёмное Солнце, в отличие от него, не мог перевести взгляд на что-то другое. Было неприятно, больно и мерзко ощущать прикосновения к хрупкому истощённому телу, но он не хотел ещё и смотреть на это. Лучше видеть перед собой умирающего детёныша змея… его детёныша. Его ребёнка. –…ему холодно, — едва размыкая губы, вдруг тихо-тихо произнёс Бог. На плечо опустилась по-знакомому тёплая рука проклятого, но тот ничего не сказал. — Он замёрзнет, — уже громче. В ответ — снова молчание. Долгое, безразличное. Гвиндолин не видел лица змея, но был уверен, что смотрит мужчина отстранённо и холодно. Ему было плевать. И на ребёнка, и на просьбы божества. — Перестань, — прошипел-прошептал он, в свете разгорающейся паники дёргая руками. — Прекрати это. Он ведь умрёт. Рука, лежавшая на плече, прижимавшая к месту незаметно сильно, даже не шевельнулась. Зато другой, свободной, избранный мертвец потянулся к остывающему яйцу. — Он был обречён уже в тот момент, когда покинул твоё нутро, — непривычно, незнакомо жестоко припечатал проклятый, сжимая пальцы на мягкой скорлупе. Она начала приминаться и… — Оставь! — неожиданно громко потребовал Бог, безуспешно рванувшись из-под тяжелой руки, и тут же обмяк, пришибленный прокатившейся по телу болью. — Оставь его мне… Мягкая, но всё-таки достаточно плотная скорлупа лопнула под когтями нага, и он вытащил из яйца маленькое, совсем крохотное тело недоношенного змеёныша. Весь в прозрачной слизи, худой — одна кожа да обтянутые ей кости, с длинным хвостом, плотным человеческим туловищем, коротенькими ручками и непропорционально большой, покрытой тёмным пушком головой… нормальной для человеческих младенцев. Получеловек-полузмей, такой же, как отец в истинной форме. Крохотный ребёнок без внешних отклонений, Гвиндолин закрыл глаза, чувствуя, как холодные, колкие капли снова покатились по лицу. у которого родители отобрали шанс на рождение. — Почти доросший, — произнёс вдруг поразительно спокойный мертвец. — Через несколько дней мог бы выйти самостоятельно. Дозревать пару недель снаружи. Бог хотел бы в этот момент вскочить и хоть когтями расцарапать насильнику лицо. За то, что мужчина, желавший этих детей, так спокоен, убивая одного из них. За то, что ему, надеявшемуся избавиться от детёнышей, теперь больно, словно кто-то умудрился оставить рану на душе. Сил не хватило, чтобы даже попытаться дёрнуться. — Оставь его мне, — повторил он едва слышным шёпотом, почти не рассчитывая на ответ. Однако вскоре тихий младенец, бережно укутанный в новое полотенце, оказался у него под боком. Проклятый снял цепь оков с изголовья кровати и даже убрался куда-то в сторону, оставляя ему возможность хоть немного сменить положение тела. Гвиндолин не смотрел, куда змей ушёл. Воспользовавшись свободой, он обнял безжизненный комочек и осторожно прижал к себе. Бог, истощённый переживаниями, долго не продержался и вскоре уснул, так и не отпустив от себя мёртвого первенца.

***

— Три месяца, ни днём больше, — отчеканил мужчина, завершая спор. Ножницы клацнули у самого носа, и юноша вжался в спинку стула. Несколько змей от испуга крепко обняли резные ножки. Однако острые лезвия не принесли вреда — лишь срезали часть сильно отросшей чёлки — и двинулись дальше, ведомые твёрдой рукой. Гвиндолин медленно выдохнул, прогоняя сковавшее тело напряжение, и постарался расслабиться, с усилием оставляя попытки прислушиваться к щёлканью острых ножниц. Вместо того, чтобы невольно мешать проклятому змею подрезать слишком сильно отросшие волосы, он принялся разглаживать складки на юбке свежего наряда. Оковы на запястьях немного мешали, но Бог достаточно к ним привык и не чувствовал раздражения из-за неудобной скованности. Приловчился уже двигаться так, чтобы не натирать слишком сильно запястья. — Я, Гвиндолин Тёмное Солнце, обязуюсь поймать и наказать обидчика в течение трёх месяцев, считая с завтрашнего дня, — произнёс он, заметив, что избранный мертвец закончил. — Однако обещаю на три года оставить попытки отомстить, если не справлюсь в указанный срок. Таково моё слово. Мужчина из-за спины хмыкнул, едва твёрдый голос божества стих, и юноша почти неосознанно скосил взгляд в его сторону. Нага был подозрительно спокоен и заметно благодушен для того, кто готовился отпустить терзаемую не один месяц жертву и даже подсказывал ему путь отмщения. Последнюю неделю они вели активный спор по этому вопросу: Бог отказывался оставлять змея в покое хоть на миг, а тот, в свою очередь, обещался сдаться на милость пострадавшего без сопротивления, но только если божество примет его условия охоты. Гвиндолин, к сожалению, слишком хорошо знал силу слова мертвеца и опасность его отсутствия. Почти не надеясь, что сможет использовать шанс для отмщения, он согласился. Вынужденно — потому что у него накопилось не мало проблем и без могущественного, не связанного никакими обетами змея. Пусть лучше проклятый, скованный обещанием не приближаться к нему и оберегать детей, держится подальше, чем бродит на свободе, способный вновь сотворить едва прошедший персональный ад Тёмного Солнца. Бог поднялся, когда понял, что все процедуры, призванные вернуть ему прежний статусный вид, закончены. И тут же пошатнулся из-за резкого оттока сил. Едва не завалился на пол, но успел вернуть равновесие до того, как мертвец притронулся к нему. — Мы договорились, чтобы ты не приближался ко мне, — холодно напомнил юноша, пронзив протянутую к нему руку невидимым, но ощутимо неприязненным взглядом. Нага, коротко кивнув, отступил и оставил попытки помочь божеству. Последний ещё не до конца оправился после удачно, но тяжело пережитой беременности — Гвиндолин был физически, магически и морально истощён, однако уже пресекал любые порывы вновь отобрать у него самостоятельность и свободу. Он с трудом передвигался, часто приближаясь к полуобморочному состоянию, и всё-таки требовал не трогать его даже в моменты опасной слабости. Путь от купален и прилегающих к ним комнат вышел долгим и тяжёлым. Тёмное Солнце вернулся в свои покои несколько помятым и запылённым — результат пары краткосрочных обмороков, настигших его в коридоре — но первым делом отправился не отдыхать или приводить одежду в порядок. Его вниманием тут же завладела маленькая, обложенная полотенцами корзинка. Внутри покоились три яйца: два чуть-чуть не таких больших как самое первое, и одно крупное, широкое, напоминающее стилизованное сердце — единственный в кладке мутант из двух яиц, слившихся в одно. Юноша внимательно их осмотрел, едва ощутимо касаясь пальцами, убедился, что все дети живы и согреты, и поправил кучку обнимающих кладку мягких полотенец, после чего отошёл к более крупной корзине. В ней лежали оставшиеся пятнадцать — ровные, гладкие, все как один аккуратные — и с ними Гвиндолин возился несравненно дольше. Прощался, зная, что не увидит больше никогда. И высматривал больных, маленьких, с хрупкой или блеклой скорлупой — тех, кого Нага мог оставить умирать, в то время как здесь они бы имели шанс на жизнь. Но сколько бы он ни смотрел, больше не было детей, которых он мог бы оставить себе. — Ты пообещал заботиться о каждом из них, — напомнил Бог, когда почувствовал приближение проклятого змея. — Я всегда держу своё слово, ваше высочество, — без тени иронии отозвался мужчина, забирая импровизированную люльку прямо у него из-под носа. Юноша поджал губы и стиснул в пальцах подол юбки, отводя взгляд в сторону. Он знал, что избранный мертвец не сделает с собственным потомством ничего противоестественного, но даже с этим знанием беспокоился не меньше прежнего. Возможно, ему бы не хватило сил отпустить змея с достоинством. Однако прежде чем Гвиндолин хотя бы подумал молить оставить ему детей, из гнезда, неловко сложенного одеялами и подушками на кровати, начал доноситься детский плач. — Проваливай отсюда, — потребовал Бог вместо мольбы о снисхождении и поднялся, чтобы успокоить ребёнка. Осторожно прикармливая маленького, едва начавшего приобретать здоровый вид полузмея, Тёмное Солнце уже не тратил силы, чтобы проводить проклятого хотя бы долей внимания. Мужчина этого и не требовал. Заполучив желаемое, он тихо ушёл, не оставляя после себя следов. А вечером того же дня с запястий божества спали блокирующие магию оковы. Всё возвращалось на круги своя. …или нет?