Рапунцель

Дин не должен был в тот день уезжать на охоту один. Они планировали вместе отправиться к дремучим предгорьям. Вот только Сэм раскопал в до сих пор не разобранных сундуках Бобби какую-то страшно редкую книгу и не собирался от нее отрываться ради парочки не особо опасных вервольфов. Ну что они начудят? Сожрут Красную шапочку с бабкой? Вряд ли, с полгода назад девчонка прошла курсы боевой подготовки у трех поросят и может за себя постоять. Дин пожал плечами и забросил в рюкзак обрез, заговоренный охотничий нож и парочку обойм с серебряными пулями. Напоследок забрался в кровать, на которой брат, обложившись подушками, уселся, как турецкий султан. Ткнулся носом в собранный на макушке пучок еще влажных после недавней ванны шелковистых волос. Не удержался, сдернул ленту и с наслаждением зарылся лицом в струящийся водопад. Наполнил легкие ароматом цветущего сада. Щекой прижался к виску и застонал, не успев удержать дрожь пробуждающегося желания и томящую нежность, что растеклась по венам истомой. — Ты мог бы остаться, — небрежно уронил Сэм, водя пальцем по мелким убористым строчкам на хрупком, пожелтевшем листе. — Пошлем весточку Гарту. Кто-нибудь из охотников да сыщется в той стороне. Или лесники, что заготавливают на зиму дрова, подсобят. Дин представил, как не меньше суток будет нарезать круги вокруг этой вреднючей двухметровой сучки, погрязшей по уши в старинных легендах исчезнувшего племени аппалуса. Как будет получать по рукам за малейшую попытку коснуться. Жажда брата к знаниям подчас приобретала воистину всеобъемлющие масштабы. Сэм не успокоится, пока не зазубрит этот том, а потому... — Все же съезжу. А ты сиди здесь и... читай. Лазанья и твой любимый салат — на леднике в кладовой, там же свежие ягоды — ежевика, малина. Джоди вчера принесла. Кофейные зерна — в банке. Защиту дворца я обновил, но на всякий случай не выходи безоружным. Мало ли... Заявится, например, опять скрипящий рассыхающимися сучьями леший-Люцифер за своим идеальным сосудом или вылезет из болота, что за опушкой на юге, какая-нибудь воскресшая кикимора Руби, ведьму Запада — Мэг тоже не стоит сбрасывать со счетов. Загребущих ручонок хватает. Сэм фыркнул, но от страницы глаз не отвел: — Да, мамочка. Все. Езжай, раз решил. Ты мешаешь. Сосредоточиться никак не могу, — прикрыл блаженно ресницы, подставляясь пальцам брата, поглаживающим затылок. Проворчал с придыханием. — Оставь в покое мои волосы, фетишист. Дин не остался в долгу: — Как скажешь, вредная сучка. Смотри, пока я охочусь на монстров, чтобы самого не умыкнул какой-нибудь прожорливый злобный дракон. И снова к волосам потянулся, никак не мог убрать свои руки. Он гладил их и пропускал сквозь пальцы, накручивал на ладонь. Разглядывал, как пряди переливаются в мерцающем свете расставленных по комнате десятков свечей, благоухающих сандалом, лавандой. Любовался и снова утыкался лицом. Шепнул ему в губы перед тем, как уйти: — Я ненадолго, Рапунцель. * С делами разбирается за каких-то пять дней. Вервольфы оказываются совсем не кровожадными тварями, придерживаются особой диеты. Дин с чистой совестью сплавляет их на попечение стаи Гарта. А после пускает верную лошадь в галоп, не останавливаясь на ночевку дольше, чем на три-четыре часа. Шепчет, поглаживая взмыленную черную шею: "Детка, еще чуть-чуть потерпи. Дома вычищу шкуру до блеска и задам лучший, отборный овес". Лошадь фыркает, но припускает быстрее, неся валящегося без сил седока. Ничего, он выспится дома в их просторных покоях. Там на кровати перина — что пух, там Сэмми. Дворец встречает подозрительной тишиной. Прислуга обычно приходит в субботу — навести порядок, пополнить запасы и выполнить приказания принцев. Сегодня только четверг, и внутри — ни души. На постели — та самая одинокая книга, раскрытая ближе к концу. На столе — надкушенное яблоко и кубок, полный вина. А на полу, у приоткрытых створок окна — та самая черная лента. За занавеской Дин находит маленький ведьмовской мешочек. В нем — смесь горьких трав и крошечные кости младенца. Мерзко даже видеть, не то, что держать. Дин заворачивает проклятую вещицу в платок и прячет в покрытую особыми символами шкатулку. Если Сэма похитила ведьма, возможно, мешочек недостаточно сжечь. Возможно, этим только сделает хуже. Он разберется на месте. Опускается в кресло, зажав в руке оставленный братом бокал. Пьет красное и сухое. Морщится — кисло. И как Сэмми любит такое? Устало зовет: "Кастиэль?". Домовой появляется с тихим хлопком. Он по-прежнему в своем дурацком плаще, который таскает лет двадцать уже, не снимая, тот весь в прорехах, бурых пятнах каких-то, но Кас... это Кас. Бесполезно спорить или доказывать что-то. — Дин. Звал? — Где Сэм? Что случилось? Домовой замирает возле окна, выходящего в сад и долго-долго смотрит на отцветающие белые розы. Вздыхает. — Бекки в гости зашла. Почти сразу, как ты умчался. Они с Сэмом в гостиной пили липовый чай. Я видел, она что-то подлила в стакан из бутылочки крошечной. Такая синяя жидкость. Сэм выпил все до капли, а после они гуляли в саду, и он читал ей стихи. Кликнул конюха... помнишь мальчишку, что из деревни приходит чистить Детку и других лошадей? Кевин, кажется. Он запряг им карету. Дин звереет. У него ладони пылают огнем. Сжать на тощей шее недалекого домовенка, свернуть. И не терпеть больше эту преступную глупость. Хотя... это скорее равнодушие. Нечеловеческое. Ему не понять... Дин пытается дышать ровно, притушить свою ярость, как тушат разошедшийся уж слишком огонь. Злость сейчас все равно не поможет. — Ты видел, что она подлила что-то Сэму, но все же позволил? Отпустил его с ней. Кас царапает заросший бородой подбородок. Склонив набок голову, наблюдает за полетом пчелы за окном — с цветка на цветок с веселым жужжанием. Его насекомое занимает намного сильнее, чем возмущение наследного принца. — Сэму беда не грозила. К тому же он оставил письмо. Я на всякий случай прибрал, — и достает помятый конверт из внутреннего кармана. У Дина пальцы дрожат, когда он раскрывает листок. Губы от ярости побелели и пересохли. В зеркале, что у дверей, он видит свое отражение — всклоченные волосы и глаза, что провалы. Их заволакивает яростной тьмой, в зрачках разгорается пламя. Они сожгут любого, кто только посмеет причинить Сэму вред. Он уничтожит их всех. — Убирайся. — Как скажешь, — кланяется домовой. Возможно, легкая обида в голосе Дину только мерещится. На самом деле, ему глубоко наплевать и никогда не понять. Он и пытаться, если честно, не будет. * "Дин. Прости, что уезжаю в такой непозволительной спешке и сообщаю столь важную новость письмом. Дело в том, что в гости заехала Бекки. Уверен, ты помнишь — любимая фрейлина бывшего короля соседнего царства. Я понял, что без оглядки влюбился и теперь уезжаю, чтобы быть вместе с ней. Надеюсь, ты не будешь сердиться и однажды навестишь нас в замке у озера Лун". Озеро Лун. А вот и зацепка. Дин, моментально забыв про усталость, валящую с ног — бодрящий эликсир Хранителей знаний, наконец-то ему пригодился, седлает коня. Детка в стойле обиженно ржет, бьет копытом. Винчестер бормочет: — Малышка, ты совершенно без сил. Мальчишка Кевин о тебе позаботится, а мне пора торопиться. Наш Сэмми в беде. Ты не ревнуй, хорошо? Ты у меня — самая прекрасная Детка. Седлает рыжего мерина. Снаружи к земле спускаются облака. От горизонта до горизонта под ногами расплескалось вязкое серое море. Молнии с неба наискось бьют под копыта. Конь упирается и хрипит, Дин завязывает ему шарфом глаза, ласково гладит по шее и просит: — Вперед, мальчик. Лети, как стрела. Он летит. * Через четверо суток действие эликсира слабеет. Дин делает у дороги привал. До замка ведьмы еще около часа петляющей хитро дороги. Он постоянно сверяется с магической картой, на которой указаны все пути, и волшебным синим огнем сияет точка, обозначающая место его положения. Осталось немного. Последний рывок. Под раскидистой кроной древнего дуба с дуплом, обмотанным ржавой цепью, принц Дин Винчестер закрывает глаза и отключается почти на десять часов. Для схватки с ведьмой потребуются все его силы. На рассвете будит стелящийся низкий туман, что наползает от озера, в котором есть и русалки, и водяные, и не пойми, какие твари еще. Мерин бодает мордой в плечо — то ли помогает проснуться, то ли торопит. Может, просто банально жрать захотел. Дин скармливает ему красное яблоко из сумки, сам долго пьет из походной фляжки, остатки воды выливает на голову. — Ну, дружище, погнали? * Замок похож на кошмарный сон, в котором всего натолкано слишком. С избытком, перебор, через край. Там розовые занавески на окнах, пушистый коврик на полу у дверей, чинно причесанный белоснежный пудель в косичках и розы, астры, нарциссы и георгины, тюльпаны и флоксы, десятки, тысячи других неизвестных цветов. Они на клумбах высажены рядками, как на картинке. Издали складываются в слова — Бекки и Сэм. Тошнотворно. Дин спрыгивает с коня и достает из ножен верный клинок. На охоту он его не берет, но для ведьмы семейное оружие — в самый раз. Ведь тварь покусилась на святое — на Сэма. — Кого я вижу! Дин! Ты решился нас навестить? Такая честь, только не очень вовремя, знаешь. У нас ведь медовый месяц, а еще этот ремонт... Бекки в кружевном вызывающе-пошлом наряде сбегает к нему по крыльцу и кивает за спину. Замок, трансформируясь на глазах, тянется вверх, лишаясь сразу всех своих башенок, окон, балкончиков с витыми перилами, витражей. Остается сплошная стена и узкое, забранное решеткой, окно-бойница под самой крышей. — Прости, но брат никак тебя не сможет принять. Возвращайся... лет через пять. Или десять? Думаю, в самый раз... — Она ликования ничуть не скрывает. — Брось, Дин. Ты разве не желаешь счастья младшему брату? Он не может всю жизнь провести возле тебя. Дин Винчестер рычит: — Вообще-то, он может. И хватает ведьму за горло, должно быть, заставая врасплох, потому что его не откидывает в стену невидимой силой, не размазывает по земле. Она ойкает и цепляется за его пальцы. — Я — любовь всей его жизни. Ты должен понять... Он тащит ее волоком к лошади, где под седлом приторочен тот самый сундук. Отыскивает ведьмовской мешочек и сует ей под нос: — Читай заклинание отмены. Или мне достаточно взмахнуть этим мечом... Как думаешь, отсеченная голова и горящее тело вернут моему брату рассудок? — Ты еще пожалеешь, — шипит ведьма и зубами вцепляется в кисть. Взвизгнув, отлетает от удара и падает навзничь. Дин цедит: — Читай, или я за себя не ручаюсь. Она щурится злобно, но не смеет перечить. Ритмичные, рваные фразы срываются с языка грудой стрел. Где-то в замке, превратившемся в башню, слышится рев. Кажется, трясутся не только стены — плывет земля под ногами. Дин разбирает голос младшего брата, и рот сам собой расплывается в ехидной усмешке от вопля: — Бекки! Ты в кого меня обрядила? И привязала к кровати?! Да это же и не кровать, а какой-то... Ох, все. Клянусь, я убью тебя, Бекки... Та, сконфуженно крякнув, бормочет скороговоркой что-то под нос и исчезает в маленьком вихре. Бросает Дина у башни без выхода и какого-то входа. И что теперь ему делать? Рыть подкоп? Мастерить лестницу в небо или, может быть... — Сэмми?! Ты меня слышишь? Разъяренный брат по пояс высовывается из окна. Это очень смешно, потому что у него широченные плечи, и протискиваться приходится боком. Он как та девчонка, Алиса, слопавшая пирожок из стеклянной коробки и раздвинувшаяся подзорной трубой. Или... Гулливер, попавший в страну лилипутов. Дин честно пытается быть серьезным, не ржать. Но разве хоть раз ему удалось выиграть схватку с собственным смехом? — Разумеется, это безумно смешно, — ядовито цедит Сэм, когда Дин чуть-чуть затихает. — Теперь ты соизволишь меня вытащить, или я, как принцесса в заточении, буду сидеть здесь до старости? Не доставайся же ты никому... — Я думаю над этой проблемой. Вообще-то можно метнуться до Руфуса — сумасшедшего приятеля Бобби. Он живет за соседним холмом. У него, кажется, были такие крепления к обуви, чтобы лазить по скалам и отвесным стенам. Или грифона призвать? Он мигом снимет брата оттуда, если тот умудриться пролезть целиком через эту пародию на окно. Дина вдруг осеняет: — Слушай, что, если ты, спустишь волосы через окошко, а я, зацепившись за них, поднимусь, как по лестнице? Ты ведь недаром каждый день втираешь в них какие-то бальзамы и маски, примочки делаешь. Брат шипит. Будь сейчас он с ним рядом, зарядил бы точно меж глаз: — Продолжай упражняться в остроумии. Гений. Ну, допустим, ты сюда заберешься, потом что? Состаримся в этом небоскребе вдвоем? Хотя скорей сдохнем с голоду. Это резонно. Вот будь тут у него домовой... хотя надеяться на Каса — чревато. Немедленно влипнешь во что-то похлеще. Лучше он как-нибудь сам. Часа через три вспоминает, что у него где-то в походной сумке завалялись летающие сандалии Гермеса. После той заварушки с Прометеем и Зевсом Дин оставил их на всякий случай себе — вдруг пригодятся. Как раз пригодились. * До дворца добираются через несколько дней, удачно разъехавшись с разбойниками Робина Гуда. Дома Сэм, ругаясь, как безродный торговец, стаскивает остатки сетчатой ткани, кружев, из которых для него Бекки смастерила ночную сорочку. Благо, ехать в этом через полстраны не пришлось — брат благоразумно пожертвовал плащ, укрывший "мелкого" от макушки до пяток. От пронизывающего северного ветра берег, и от случайных чужих грязных взглядов. Делиться братом он не привык. После горячей ванны, конечно, с розовыми лепестками, бальзамами и маслами, Сэм валится на кровать. Он без сил. Дин — тут как тут. Его усаживает в подушках и берется за гребень. Младший брат недовольно ворчит: — Ты серьезно? Именно сейчас решил меня причесать? — Я не пойму, с тебя что ли убудет? Тебе жалко? — Ну, ладно. Давай только что ли быстрей. И осторожно, не дергай за пряди, а то тресну в лоб так, к горам улетишь. — Не беспокойся, я осторожно, принцесса. Носом ведет по виску. Жмурится, ловя тихий, судорожный выдох брата, что лишь притворяется такой важной ледышкой. Просит его очень тихо, почти про себя: — Сэмми, выключи сучку. И целует, затылок массируя пальцами, гладя его невозможные мягкие пряди, опрокидывая на себя и утягивая в жаркий танец рук, пальцев, губ, под музыку всхлипов и стонов. Забытый гребень летит под кровать, следом за ним — та самая редкая книга.