Оно того стоит

— Нет. — Рим… — Нет. — Милый, не позволяй этому захватить тебя. Это просто хандра, это не целая фаза. Лили убедительна. Она хороша, чёрт возьми, и Римус обязательно порадуется, что у него такая классная подруга. Но… позже. Через пару недель, может быть. Сейчас он просто равнодушен ко всему вокруг. И, наверное, немного ненавидит себя. — Тебе же всегда лучше, когда отвлекаешься! — голос заметно подводит её, становясь нетерпеливее-громче, но она тут же смягчается. — И Сириус в курсе твоей особенности… Снова её шарманка. Уже какой раз за эти дни она приходит и стоит над душой — над кроватью Римуса точнее? Да, он знает, что его чёртову биполярку она считает «особенностью» (он — нет). И Римус знает, что Сириус знает. Они встречаются уже недели три, и всё было волшебно, волнительно, с бабочками в животе и всем прочим. Пока на нервах из-за аттестации в универе Римус не слёг в депрессию. Ну, как депрессию. Обычно он даже не говорит ни с кем, просто спит. А последние несколько дней он посещал пары (почти спал на них), даже имел социальную активность огрызаться на всех, кто подходил к нему. Вероятно, депрессивная фаза даёт ему шанс на нормальную жизнь, не наступая сразу, но ему уже ничего не хочется. — Я сказал, не поеду, — чётко проговаривает Римус, и это его предел. Если Лили ещё что-то скажет, он либо наорёт на неё, о чём пожалеет — позже, конечно, — либо… Либо депрессия точно утащит его в двухнедельное путешествие по внутреннему самобичеванию. Лили, кажется, почувствовала эту грань, к которой подошла. Она ничего не говорит, только вздыхает и перекидывается взглядом с соседом Люпина. Кингсли — долговязый парень в расписной иудейской шапке — вытаскивает наушник и, поджав губы, лаконично кивает, мол, я присмотрю за ним. Девушка благодарно улыбается через силу и выходит из комнаты.

***

— Заканчивай смолить! — раздражённо фырчит Джеймс с заднего сиденья. — Не могу! — рявкает в ответ Сириус и, матерясь, вываливается из машины Питера — докуривать снаружи. Прислоняется к передней дверце и пропускает немую сцену в салоне. Хозяин пикапа укоризненно смотрит на Джеймса, а тот закатывает глаза, но послушно с нажимом опускает старое окно — правда чувствует вину за резкость. Поттер высовывается наружу, чтобы снова недовольно закашляться в клубе дыма. — Зачем ты себе нервы треплешь опять? Остался бы дома, мы б тебя подобрали по дороге из города. — А ты сам зачем поехал? — угрюмо спрашивает Сириус, смотря на ворота общежития. — Питер мог забрать Лили и не делать крюк. — Хотел побыстрее её увидеть. — Ну вот и подумай, зачем приехал я, сохатый. — Сохатый? — переспрашивает Джеймс, всё ещё фырча от дыма. — Да, потому что ты олень. Не слушая возмущённый ответ, Сириус двигает к пискнувшим воротам, на ходу выкидывая окурок щелчком пальцев. Но навстречу ему выходит одна Лили. Участливо хмурая и разочарованная почти так же сильно, как он сам. — Сириус… — Я понял, — он суёт руки в карманы кожанки и со вздохом опускает голову. Поездка к родителям Джеймса тут же тускнеет, потому что Сириус, как бы ни скучал по Поттерам, не сможет быть там без Люпина. Хотел представить его близким людям, планировал в нетерпении, как покажет ему свою комнату, как вытащит его ночью на крышу целоваться под луной. Вытащил, блядь. — Прогуляюсь пешком, — бормочет он и ощупывает в кармане почти пустую коробку. Нужно зайти в магазин за сигаретами. И, возможно, за чем-то посерьёзнее от нервов. Лили не знает, что сказать. Она понимала, что без Сириуса будет не так весело — и не так спокойно, потому что это грёбаное знакомство с родителями. Но и понимала, что без своего парня она бы тоже отказалась ехать. Разочарование прошивает насквозь, и она, вздыхая, залезает в машину — в объятия такого же унылого Джеймса. Он расстроен. Сильно. Отказался ехать с нами, пошёл домой. Ну если тебе интересно, — пишет она Римусу, чтобы… наверное, тот почувствовал толику вины и смог удержаться от падения в фазу. Или потому что просто хочет выплеснуть своё расстройство на того, кто по сути не виноват, но именно и является причиной унылости всей компании. Хватит, — приходит спустя минуту. Какие бы цели Эванс ни преследовала, не получилось.

***

Римус швыряет телефон себе за спину, и тот пролетает по косой линии под чужую кровать. Кингсли вздрагивает от удара и вытаскивает наушники. — Римус, — осторожно зовёт он. — Отвали, — слышится моментальный ответ. Кингсли подселили к Римусу недавно. До этого его прошлый сосед со странным именем — весьма циничный на вид юноша — потряхивая белоснежной шевелюрой над столом коменданта, грозился закрыть эту шарашкину контору, если ему не дадут «нормального соседа. Мой отец платит не для того, чтобы я жил с каким-то чокнутым!». Кингсли согласился поменяться. Он видел Римуса в библиотеке раньше — и тот был похож на обычного тихого заучку, но никак не на чокнутого. Когда его предупредили, что у парня биполярное расстройство, он только плечами пожал. Кингсли слышал о таком. Знал, что в периоды депрессии нужно просто оставить человека в покое, не давить и не пытаться вытащить. Но когда телефон с треском влетает под его кровать, он немного пугается. — У тебя парень есть, да? Римус не отвечает. С чего бы вдруг его соседу в странной шапке интересоваться его отношениями? А были ли они, эти отношения? Римус уже четыре дня игнорирует Сириуса по всем фронтам. — Не знаю, — отвечает Римус удивлённо. — Ну, судя по тому, что каждый день приезжает тот плохиш на байке, а потом грустно уезжает, когда твоя подружка выходит одна, думаю, это так. Римус переворачивается с бока на спину и смотрит в потолок. Он немного взволнован услышанным, но не хочет показывать этого так явно — то ли боится спугнуть это чувство заинтересованности и снова утонуть в безразличии, то ли не хочет напугать нового соседа. Ещё одного его интровертская душа не переживёт. — Приезжает? — переспрашивает Люпин и улавливает кивок размытым периферийным зрением. — Сегодня вот пешком был. Вылез из тачки твоих друзей и пошёл. Римус сощуривается в потолок. Неужели из их окна так хорошо видно, что происходит за воротами? Он не успевает остановить себя, когда вскакивает, почти забираясь с ногами на стол между кроватями и пялится в окно: лужайка, куча древних деревьев, парковка, забор и… да, небольшой пустырь прямо перед воротами. Очень хорошо видно. Сириус каждый чёртов день приходит и ждёт его, несмотря на такой откровенный игнор. Римус хочет чувствовать вину, чтобы вернуться к своему — всё ещё, видимо, — парню, но в нём только усталость. Рывок до окна был слишком активным действием. Люпин сползает на пол, задевает органайзер с папками — кажется, соседский — и валится обратно на кровать. Кингсли смотрит на листы а4, медленно опускающиеся по всей комнате и радуется, что этот старый реферат — всего лишь черновики. И ещё он на одну короткую секунду понимает циничность своего предшественника — его, кажется, звали Люциус.

***

Глубокой ночью Римус встаёт с чётким ощущением, что больше не хочет спать. Он идёт отлить, смотрит на свою заросшую помятую физиономию в отражении — ему кажется, будто он только вышел из леса, где неделями жил со стаей волков, уподобляясь им. Ассоциации неприятные, так что он просто залезает в душевую кабину и трёт тело дрожащими от долгого отсутствия активности руками. В голову стукает кровь, всё вокруг начинает кружиться, и Люпину страшно, что он пробьёт себе череп и умрёт в общественной душевой. Он облокачивается на кафель и садится на корточки, чтобы переждать головокружение. Его тело всё ещё слабо, но мозг Римуса начинает работать нормально: он хочет двигаться, думать, ему не всё равно на свою жизнь. Сидя в три утра под струями общажного душа, Люпин чуть улыбается. Сегодня ему повезло — апатия не перетекла в целую фазу.

***

— Если я, блядь, не заказывал ебучую пиццу, я загрызу нахуй того умника… — Сириус с силой открывает дверь и тут же закрывает рот. — Привет… — мягко улыбается гость. — Я без пиццы, прости. Блэк тупо смотрит на своего парня, моргая редко и с осторожностью, — боится, что видение исчезнет. Спустя какое-то время он почти убеждён, что Римус реален — не его пьяная галлюцинация, а настоящий человек, красивый, в одном из своих свитеров, которые так ему идут, с потрясающей скромной улыбкой и… — У тебя волосы мокрые, — выдыхает Сириус, и это всё, что он может сказать после такого долгого молчания. Впрочем, он добавляет совершенно бессмысленное: — И сейчас, кажется, ночь. Римус чуть хмурится: — Ой, я тебя разбудил? Прости, я лучше… слишком поздно, ты прав, я… — Нет, боже, блядь, конечно, нет! — Блэк затаскивает тощее тело в квартиру. Оба стоят возле закрытой двери несколько секунд, просто пялясь друг на друга. — Не хочу, чтоб ты уходил… Римус растягивает губы в улыбке, совершенно не может сдержать её. Он вглядывается в лицо, по которому так скучал, его ладонь чуть подрагивает, пока её продолжают сжимать горячие пальцы Сириуса. Он резко вдыхает, потому что, кажется, забыл дышать. Вдыхает и смеётся. — Ты пьян? Блэк хмурится. — Я… я пил вечером, но… сейчас я… — Что? — продолжает смеяться Люпин. — Только не говори, что пьян мной. — А ты не говори, что не скучал по тупым подкатам. Римус даже не хочет закатывать глаза на это. — Я скучал по тебе. — Детка… — Сириус сжимает его ладонь сильнее, начав говорить, но его прерывает быстрое и скомканное: — И я хочу поцеловать тебя. Тот лишь ругается матом, но, вопреки ожиданиям обоих, не накидывается на Римуса прямо в коридоре. — Сейчас я почищу зубы, и поцелую тебя так, как ты захочешь, хорошо? Я быстро! Римус посмеивается себе под нос, пока шагает на кухню и усаживается прямо на стойку — так ведь удобнее целоваться? Вокруг витает запах сигарет, бутылки пива стоят возле раковины. Внутри что-то колет от осознания, что Сириус пил один, потому что Римуса не было рядом. — Быстрее, Блэк, я очень сильно хочу! Тот вываливается из ванной, чуть не падая на пороге — на футболке и лице разводы от пасты — и бежит верным псом к стойке. Его бёдра идеально вписываются между ног Римуса, и это так смущает. Но волнение тут же затапливается чем-то более серьёзным, когда Сириус кладёт широкие ладони на колени Люпина, ведя немного выше. И смотрит. Римус касается сам — футболки, размазывая пасту, груди сквозь влажную ткань, чувствуя напряжённость мышц. Он оборачивает руки вокруг чужих плеч, сжимает и немного дрожит от близости. Сириус позволяет ему трогать, только смотрит, а руки на чужих бёдрах едва заметно так же дрожат. — Будешь меня целовать или нет? — шепчет Римус. Блэк мгновенно подаётся вперёд, но не к губам — проезжается по щеке и недовольно рычит в ухо. Люпин напрягается: — Что? Что такое? Сириус медленно трётся лицом о чужую шею, будто помечает, вдыхает чужой запах так сильно, словно запасается им, — и отстраняется. — Ты в порядке? — спрашивает он, со всей серьёзностью глядя в глаза напротив. — Я имею в виду… ты делаешь это, потому что ты сам хочешь или… Я читал, что, — он сбивается, отводит взгляд и резко выдыхает мятной пастой в лицо удивлённого Римуса, — что сексуальная активность характерна для… Люпин, всё ещё обнимая его, падает лбом на чужое плечо и тихо смеётся. От всего — облегчения, радости, что его парень так трогательно волнуется. Ну и конечно, потому что это очень смешно и нелепо — Сириус, читающий научные статьи, и его смущение при теме сексуальной активности. — Почему ты… — замирает Блэк, — Рим, я серьёзно! В следующий миг Сириус пытается отстраниться вовсе, но ему не дают длинные ноги, вдруг обвиваясь вокруг талии. От внезапной близости бёдер друг друга воздух между парнями становится гуще. — Скажи мне прямо сейчас, — слышится хриплый голос, — что у тебя нет никаких приступов мании, потому что ещё секунда — и я не смогу вот так просто отойти от тебя. Римус выдыхает задушенно — почти стонет, и Сириус стискивает зубы. — Скажи. — У меня нет никаких приступов, Сириус, блядь, пожалуйста. Это спускает Блэка с цепи — он двигается ещё ближе, наконец, целует, и у Римуса кружится голова. На периферии сознания мигает мысль, что он почти не ел последние дни, и потому вполне может отключиться от переизбытка чувств. Но тут же гаснет, потому что Сириус напористо раздвигает его челюсть языком и касается им внутри. Дышать почти нечем, и они дышат друг другом. Римус трогает чужой затылок — зарывается в волосы, хочет оттянуть чёрные кудри, деть куда-то своё напряжение в теле, и действительно тянет, так что Сириус буквально рычит ему в рот. В ответ Люпин растерянно всхлипывает — неожиданно для них обоих — он сам никогда не замечал в себе таких реакций на животность. А когда Сириус спускается на шею и кусает, Римус в ответ по-настоящему стонет. Дрожь прошибает тело, когда он чувствует давление там, где недавно были чужие зубы, — Римус понимает, что это будет грёбаный засос. Руки сами падают с плеч Сириуса и оказываются в близости его ремня — сами, потому что Римус никогда бы, блядь, не стал в здравом уме трогать чужие джинсы — не после пары недель сдержанных поцелуев. Но с Блэком всё по-другому. Он ведёт себя как животное и в Римусе будит что-то дикое — инстинкты, которые прятались глубоко внутри на протяжении всех его отношений раньше. Длинные пальцы Люпина цепляют чужой ремень и задевают ширинку, Сириус вздрагивает и резко отрывается от шеи — теперь стянутая кожа под челюстью больно пульсирует. — Лунатик… Я знаю, что это быстро для тебя. Ты уверен? «Знает он, — бьёт в голову мысль, –интересовался у Лили его сексуальной активностью?» Римус краснеет и чертыхается. — Уверен, что хочу тебя, — шепчет он, — но… — Но? — Пока не так далеко… Римус знает, что говорит ни черта не понятно, но Сириус — спасибо, боги — понимающе кивает много раз, как собака-болванчик в машине Питера. — Хорошо, да, детка, я сделаю только то, что скажешь! — часто бормочет он. — Что мне сделать? У Люпина кружится голова, он снова вспоминает, что ничего не ел, понимает, что будет так сильно краснеть и не сможет потом смотреть Блэку в глаза, но всё равно говорит: — Потрогай меня. Собой. Сириус от этого горячего шёпота скулит.

***

Они лежат под пледом на диване в гостиной — слишком ленивые, чтобы идти в спальню. Римусу удалось не потерять сознание в процессе, но его придавливает к Сириусу такая усталость, будто он пробежал пару миль — ну или будто занялся жёстким сексом, но не просто кончил на кухне от чёртовой взаимной дрочки. Ему стыдно, что его слабое тело считает это чем-то настолько утомительным, но стыд притупляется, когда он видит почти спящего Сириуса — он устал точно так же. — Лунатик, — сонно выдыхает Блэк, — у нас всё хорошо? Римус смущённо угукает ему в шею и шепчет: — Прости, что обломал поездку к родителям Джеймса. — Всё ок, оно того стоило, — Римус успевает покраснеть прежде, чем Сириус добавляет: — Мы можем поехать к ним утром и остаться до воскресенья, если захочешь. Люпин снова угукает, и они почти засыпают в атмосфере лености и уюта. Почти, потому что оглушающее урчание в его желудке сдёргивает сон с обоих в одну секунду. — Ох, детка. — Прости. — Что? Нет. Ты прости, у меня из еды только пиво, — Блэк поднимается с дивана, — сбегаю в круглосуточный. Римус тянет его обратно: — Или закажем пиццу? Ты ведь хотел. — Да, точно, пицца, — Сириус падает обратно и достаёт телефон. — Какую хочешь? Люпин забирается на колени парня и снова утыкается в шею. — Твою любимую. Сириус смеётся. — Ты же не любишь оливки. — Скормлю тебе, как верному пёсику. Длинные пальцы снова путаются в чёрных волосах, почёсывая голову в действительно почти собачьей ласке. Римус целует Сириуса в щёку, а тот не может перестать просто пялиться — на высокие скулы, вздёрнутый нос, прикрытые от усталости безмерно глубокие голубые глаза. Он так влюблён, господи. Готов преданно ждать возле его кровати каждую депрессивную фазу, бегать за ним по всему Лондону, когда наступит маниакальная. Готов на что угодно. И даже сам будет выковыривать из его пиццы оливки. Он так чертовски влюблён.