стеклоглазый дурачок

и с тобой целуюсь по привычке с. есенин

ким тэхён — адепт веры в человека, поражённого миазмами, язвой и винными пятнами (ему так идёт рубиновый цвет). культ чон чонгука. и много, много, бесконечно много расправы над любовью. чонгук, как обычно, лежит на нагретом пороге, гладит волосы тэхёна: кудрявые, прелестные, до ужаса дурацкие волосы. пьёт вино из ледяного винограда и смотрит японский мюзикл. ноутбук тихонько блюёт мотивами эпохи эдо. восхитительно. тэхён тлеет на чужой груди, мёрзнет, глупо тычется в сердце чонгука. не достучаться. зато какое оно горячее, сердце это. тэхён почти как зимний котёнок, который отогревается у камина и там же дохнет по глупости. — знаешь, — воскрешает его чонгук, чтобы сразу свернуть шею, — это странно, но я не помню твоего лица, когда не смотрю на него. оно красивое, я знаю, но вот какое — не помню. — прости. — совсем дурачок? — спрашивает чонгук. — ты же не виноват в этом. тэхён пожимает плечами: дурак, да. из интересного в нём только рпп, тиксофобия, тревожное расстройство, окр, рефлюкс-эзофагит и хроническая ангина. — твоё лицо как песня, — чонгук косится на его изгрызанный рот, — дважды услышанная. её вроде бы уже знаешь, но так сразу не напоёшь. тебе бы подходило пение ангела, если бы ты не был таким очеловеченным вельзевулом. рот чонгука — идеальный, без афт, без порезов, — уходит под откос из-за усмешки. он добавляет: — поэтому ты какая-то неправильная песня. — почему? — длинная и выдуманная психопатом. тэхён жмурит глаза и слышит смех — как звон стеклянных ключей, как обидную шутку, как метаморфозы. как глупо. нелепица. пожалуй, это зверская ошибка: поклонение сверхъяркому, самому чистейшему проявлению насилия, эгоизма и разрушения. культ, блять, чонгука. глаза всё-таки приходится открыть. чонгук нежно давит на них костяшками и спрашивает: — хочешь посмотреть со мной 呪怨? — не люблю ужасы. — тогда снимай футболку. — меня тошнит. — снимай, говорю. дурачок. ты же завёлся. тэхён промерзает вплоть до суставов, ощущая на себе все радости гипсования мозга и фосфоритования мяса. его и впрямь тошнит. потому что в окне виден холодильник. кукурузно-жёлтый, карусельный, будто окисленный детёныш иволги. довольно противно. он и впрямь завёлся. потому что чонгук включает не обещанные ужасы 呪怨, а песню the pretty reckless, под которую они впервые подрались на богатой кухне с ёбаным кукурузным холодильником. тэхён и впрямь дурачок. потому что губы чонгука рубиновые от вина из ледяного винограда, и их хочется обгладывать. не целовать. — чего лицо такое грустное, тэ? — мне не очень-то весело. — поправимо. чонгук убирает ноутбук с торса, чуть приближается и празднично добавляет: — ты редко улыбаешься, а я ненавижу меланхоликов. ну же. порадуй меня. тэхён вымученно ему улыбается. снимает футболку, аккуратно складывает её в три движения. чонгук так же бережно забирает футболку из его рук и швыряет за стеклянную дверь. тэхён морщится. вот подонок. а чонгука аж распиливает весельем: он шагает ладонями по оголённым скатам рёбер, лезет в шорты, прижимает член тэхёна к его же животу. — всё ещё не страшно, когда я прикасаюсь? тэхён машет головой. чонгук сразу же хватает одну из кудрей, сминая её, запутывая. — у тебя волосы отросли, мне нравится. хочешь заколку? чонгук дуреет. это ясно по его чумным зрачкам и ложному спокойствию. тэхён садится на его колени, чувствуя, как каждое прикосновение заставляет плоть корчиться и гореть. неправильный вопрос — страшно ли ему. потому что нет, абсолютная отвага и такая же самоотверженность. правильный — больно ли ему, потому что да, очень. тэхёна не по-детски ослепляет. он почти рычит: — я так испортился. — оба хороши. одна такая фраза отбивает аппетит на долгие годы. «мы похожи». «оба хороши». «одинаковые». тэхён садится на член. жадные. отдадут только диабет или тиксофобию. чонгук сбрасывает с себя чужие руки. тупые. не могут справиться с депрессией и распоротой любовью. тэхён и чонгук не разрывают зрительный контакт. безвольные. обладают блестящими разумами, но подчиняются только возбуждению. двадцатилетние, маленькие, мёртвые, живые, трагикомичные, богатые, обнищавшие. но исключительно больные. и во время аутопсии над их телами, напичканными ядами, костным порошком, вином, склонится человек с острым инструментом, кивнёт и подумает: «бедные мальчики». чонгук старается сильнее. и трахать, и жить; для своего же блага и удовлетворения родителей. его лесть, поцелуи в шею и поглаживания как удар в лицо и вопрос: «понравилось?» — тише, — шепчет он, утыкаясь в сердце тэхёна. никак не доберётся до него. оно замороженное, сердце это. ждёт своего часа, чтобы быть убранным на полочку кукурузно-жёлтого холодильника. — соседи услышат. — скажем, что это кошки. — дурачок. тэхёна парализует. меж бёдер липко и мокро. чонгук не позволяет себя поцеловать, хотя сам бесконечно мучает кожу тэхёна. языком, зубами, пальцами. потом падает на порог и ломается пополам, тихонько дыша. последствия недавней простуды. тэхёну становится его жаль. такой экземпляр пропадает: за дуростью, вином, диабетом и хорошо скрываемой апатией. чонгук переворачивается на спину, раздражаясь. — чего так смотришь, тэ? как на мясо. отвернись. точно. вот поэтому и пропадает, потому что не даётся в руки. — пойдём в дом, — предлагает тэхён. он берёт его за ладонь и помогает подняться. кожу чем-то пробивает. тэхён почти отшатывается, но всё же дожидается, когда чонгук сам отпустит. тот, разумеется, не торопится, хмурясь: — мы только что занялись сексом, а тебя так мотает, будто я незнакомец. — прости. — нет. чонгук разжимает пальцы и, источая звериную ауру, идёт в дом. тэхён забирает ноутбук, бутылку вина из ледяного винограда, бокалы, кисточки, пустой альбом. вытаскивает из кудрей лепесток и идёт следом. в доме теплее. чонгук сидит на барном стуле, сложив голову на локтях, покачивая ногой. тэхён раскладывает вещи по местам, бесшумно садится рядом. на холодильнике до сих пор вмятина от ударов. но она почему-то ассоциируется с поцелуями. — ты ненавидишь меня, — понимает чонгук. поднимает голову, снова падает. смотрит вкривь, но кинжально. — почему? — ты назвал меня неправильной песней. — и всё? — на сегодня — да. тэхён впервые за долгое время улыбается осознанно, искренне. чонгук обливается злостью, царапает щёку, делает вид, что успокоился, и просит: — включи чайник. — хорошо. — какой кофе ты любишь? — я не пью кофе, гуки. — точно. забыл. — он встаёт, обрастая свежим слоем весёлого человека с целью в жизни. напевает что-то, энергично бродит по кухне. — ты ведь всё ещё куришь «мэвьюс»? остались сигареты? чонгук — с сигаретой в зубах — наливает чай, чешет голую спину, расспрашивает тэхёна о рисовании. ну что за притворство. это же неинтересно. на кружках чёрные полосы, показывающие уровень чая, внутри плавают окурки. мерзость. чонгук треплет тэхёна по кудрявым волосам и подмигивает: — ложись в кровать, я скоро приду. включить тебе оперу перед сном? у меня где-то кассета осталась. тэхён кивает и получает поцелуй в лоб. тэхён знает, зачем эти заботливые вопросы. «хочешь заколку?» «какой кофе ты любишь?» «ты ведь всё ещё куришь “мэвьюс”?» чтобы не приходить на могилу без подарков.