В ретроспективе

Все самые странные и страшные вещи происходят по воскресеньям. Невероятный день, который приносит с собой все, что угодно, — от смерти и воспевания Господа нашего до маниакального ожидания начала новой рабочей недели. В любом случае, по воскресеньям Йегеры обычно не принимают гостей, если это не друзья Зика. Гриша разбирает бумаги в кабинете, Карла занята подготовкой уроков на следующие шесть дней. Она сидит за столом, крепко сжимая кружку с чаем в своих аккуратных руках, и слушает, как Зик разговаривает с другом по стационарному телефону. Карла не может назвать его сыном, он не может назвать ее матерью, но у них вполне теплые отношения, полные взаимного уважения. В конце концов, Карла преподает историю в его классе. Это тоже помогает делу. — …Серьезно? — доносится до Карлы. — И что ты будешь с ней делать? — Зик выглядит обеспокоенным, — куда она пошла? Что ты сказал? Карла напрягается. Она допивает свой чай и встает. За несколько лет работы в школе она уяснила одно: подростков очень легко читать. На лице Зика, как бы он ни пытался скрыть это, пробегают ошеломление, злость и совершенное непонимание. Карле хочется спросить, что происходит, и попытаться его успокоить. Вместо этого она слушает дальше. — Ты уверен? — Зик поджимает губы. — Хорошо, я понял, — его друг говорит что-то такое, что заставляет Зика сжать трубку слишком сильно, и пластик чуть ли не трещит в его руках. — Не подходи к ней. Просто, блять, не трогай ее больше. — Зик! — укоризненно восклицает Карла. — Извини, — он виновато смотрит в ее сторону и сбрасывает звонок. Карла почти уверена, что у Зика сейчас случится нервный срыв. Бледнея, он растерянно смотрит то на нее, то на свои руки, то на телефон. Они оба не знают, что говорить. Карла хочет подойти к нему и успокоить. Зик беспокоится о какой-то девушке. Это похвально. Как бы он ни ругался, это нельзя не похвалить. Кто-то звонит в дверь. Зик срывается с места и убегает наверх. Карла, вздохнув, идет открывать. А с Зиком она еще поговорит. Они с ним еще давно договорились: что бы ни случилось, он всегда может обратиться к ней. До этого дня это правило работало исправно. Теперь… нет времени об этом думать. Кто бы ни пытался попасть в этот дом сейчас, его точно не звали. Карла проходит по коридору, вздрагивая от холода. Уже конец марта, а на улице до сих пор непогода. Она укутывается в шаль и открывает дверь, впуская в дом морозный воздух. На пороге стоит раскрасневшаяся девочка — ее ученица. Светлые волосы торчат во все стороны, куртка наполовину расстегнута, в глазах — настоящий ужас. Одноклассница Зика. Карла без слов пропускает ее домой, надеясь, что разговор шел все-таки не про нее. Она очень хорошая девочка. — Госпожа Йегер, простите, я больше не знала… — девочка давится воздухом. — Я не знаю, что мне делать. — Раздевайся, — говорит Карла, — и проходи на кухню. Там все расскажешь. Девочка кивает и срывает с себя куртку. Обувь нервно раскидывает по полу, и Карла старается игнорировать это. Ее ученица явно не в том положении, чтобы ее еще и ругали за какие-то мелочи. Сверху слышно, как что-то падает, и они обе поднимают головы. Карла мягко обнимает девочку за плечи и ведет на кухню. На лестнице стоит Зик, но стоит ему оказаться замеченным, как он убегает обратно. Девочка садится за стол. Руки у нее дрожат так сильно, что слышно, как пальцы отбивают нестройный ритм. Карла разливает чай и садится напротив нее. В глазах у девочки собираются слезы, и она вытирает их рукавом свитера. — Госпожа Йегер, я не должна была приходить к вам, но… — девочка мотает головой. — Я не могу сказать отцу. Он не поймет. Я не знаю, как это вообще можно понять… я… — Мисс Арлерт, — Карла намеренно использует школьное обращение, — что случилось? — Я… — она задыхается, — у меня… — Выпей и говори. Мисс Арлерт жмурится, кивает и делает несколько глотков. Карла с заботой смотрит на нее, плачущую девочку, которая боится расстроить или разозлить своего отца. Они живут не так далеко отсюда, ближе к центру и станции метро. Карла несколько раз разговаривала с господином Арлертом — он хоть и жесткий человек, но свою дочь очень любит. Жаль, она сама этого не понимает. — Я беременна, — говорит эта пятнадцатилетняя девочка, мисс Арлерт, у которой безупречные оценки. — От своего парня… бывшего парня. Он меня бросил, когда я сказала. Час назад. Она больше не плачет. Голубые глаза стекленеют и впиваются куда-то в пространство позади Карлы. У той невольно сжимается сердце. Ей становится так жаль, так больно за эту маленькую глупую девочку, которая всегда так хорошо и правильно отвечает на уроках истории. Когда Карла протягивает руку, чтобы поддержать ее, мисс Арлерт дергается и едва не обливается чаем. — Простите… — повторяет она дрожащими губами, — я больше никому не могу сказать… только не говорите… никому… Карла хмурится и сжимает губы в тонкую линию. Вот почему воскресенья такие странные. Духу на подвиги и преступления хватает только по воскресеньям. Она не находит слов поддержки, но мисс Арлерт, эта ни разу не взрослая девушка, не уходит. Карла не может указывать ей, как поступить, но они обе молча пьют чай. Наверху у Зика больше ничего не падает.

***

В доме пахнет чем-то неправильным. Армин хмурится, смотрит на Эрена рядом и легонько пихает его кулачком в плечо. Пока они оба не могут выразить свои мысли в достаточной степени, но этот запах тревожит их обоих. Взрослые о таких вещах предпочитают молчать. Что с них взять? Но трехлетние дети, как известно, воспринимают мир по-другому. Дом господина Арлерта — одноэтажный коттедж с хоть и аккуратным, но все-таки потрепанным временем ремонтом. Гостиная — старомодные диван и два кресла, красный ковер и старое пианино, делящее стену с книжными стеллажами. Никаких телевизоров, здесь никому не позволено забивать себе голову ерундой. Кухня — одинокий холодильник с кучей магнитов, обеденный стол на четыре стула и несколько тумб для готовки. Газовая плита хоть и старая, но вычищенная до блеска. Из того, что Зик видел, есть еще детская — маленькая комнатушка со звездами, наклеенными на потолок. Единственная комната, в которой недавно делали перестановку. Там уютно. Стены белого цвета с маленькими пиратами-исследователями, кроватка, игрушки, простой шкаф и книжки с картинками. Две другие спальни и кабинет так и остались загадками для Зика. Он смотрит на Армина и Эрена: те снова играют в больницу, нервно дергается и переводит взгляд на дверь. Зик очень не хочет, чтобы Армин обращал на него внимание. Тогда он начнет задавать вопросы: у Армина всегда очень много вопросов, и это почти всегда кажется забавным. Теперь за любой ответ Зик будет испытывать вину. Ему восемнадцать лет, и это сын его бывшей одноклассницы. Лето, после выпускного принято праздновать, а не сидеть с младшим братом и его другом и ждать, пока взрослые вернутся с похорон. Это неправильно. Зик помнит, как она улыбалась, когда получала высшие баллы по всем предметам. Ей пророчили успех, а не ветку одинокого дерева в парке. — Зик, — он медленно поднимает голову и встречается взглядом с серьезными глазами трехлетнего ребенка, — ты будешь доктором? — Нет, — Зик выдавливает из себя улыбку, — у Эрена лучше получается. — Хорошо, — Армин удовлетворенно кивает. — Я же тебе сказал!.. Зик закрывает лицо руками и сквозь пальцы смотрит, как Армин ложится на спину и притворяется умирающим, пока Эрен пытается его откачать. В каком-то фильме он видел, что умирающим всегда делают искусственное дыхание. Он пытается повторить это на Армине, а тот начинает хихикать и брыкаться. Зик чувствует себя не совсем живым. Он должен следить за детьми, чтобы они не натворили глупостей, и это так глупо, что сын этой заучки Арлерт старше его собственного брата на полгода, но в мире вообще много всего глупого и странного, и это лишь меньшая из зол. Неприятное ощущение: знать человека двенадцать лет, а потом ждать, пока все вернутся с похорон. Они никогда не были друзьями. Просто учились вместе, а теперь ее нет. Зику нужно следить за ее ребенком и за своим братом, пока взрослые не вернутся с похорон. Ему неприятно, нехорошо, он не понимает, почему. Неужели ей так нужен был этот ребенок, что она его оставила? Зик смотрит на Армина. Неужели ей стоило сломать свою жизнь, чтобы на свете была ее точная копия? Дурочка Арлерт. Такая умная, но такая… Из коридора прорезаются звуки надтреснутых голосов. Карла и господин Арлерт проходят в гостиную, оба смотрят на играющих детей и улыбаются им. Армин и Эрен в ответ машут своими маленькими ручками. — Мам, смотри, как могу! — кричит Эрен и снова показывает технику искусственного дыхания на Армине. И Армин, конечно, снова хихикает и дергается, как от щекотки. Господин Арлерт вздыхает и валится в кресло. За эти три года, пока Армин здесь, в этом сложном мире, у него изрядно прибавилось седых волос. Карла садится на диван — осторожно, на самый край. Пока Гриша разбирается с остальными пришедшими, — Карла, будь Господь к ней милосерден, взялась помочь господину Арлерту с организацией похорон, — у них есть время поговорить. Зик снова чувствует себя невидимкой. — Помните, она пошла в школу на год позже, — говорит господин Арлерт. — Она всегда была такой болезненной девочкой… — Я всегда считала ее маленькой, — Карла надтреснуто улыбается. — Армин на нее похож. Не похож. Точная копия — тоже хрупкий, маленький, смотрит на мир огромными голубыми глазами и хочет его понять. Интересно, она поняла? Перед тем… как повеситься? Неужели ее жизнь правда стоила того, чтобы у Эрена был друг сейчас? Зик не знает. Он не понимает, как должен к этому относиться. — Надеюсь, нет, — господин Арлерт хмурится. У него глаза покраснели, но в остальном — кажется таким же жестким. Не человек — сталь. — А где мама? — спрашивает Армин впервые за долгое время. И Зик радуется, что этот вопрос задали не ему. Радуется, что эти огромные голубые глаза смотрят не на него. Никто не отвечает. Зику почему-то казалось, что господин Арлерт так и скажет — мертва. Но никто ничего не говорит. В гостиную высыпают другие люди, и сдержанная суматоха наполняет воздух. Армина и Эрена закрывают в детской. Во что они там теперь играют — одному Богу известно. В любом случае, Зик устал испытывать вину и стыд за то, что, как он думает, очевидно всем. Никто не говорит вслух об этом, потому что, честно говоря, это всегда был ее выбор. И если она решила, что ребенок важнее ее собственной тяги к жизни, то никто не имеет никакого права осуждать это.

***

Микаса врывается в жизнь Эрена и Армина вместе со скрипкой, странными вопросами и угрюмыми взглядами. Она старше их на два года, и она бесит Эрена, и она интересна Армину, но теперь они дружат втроем, потому что Микаса — старшая сестра для Эрена, взамен уехавшему в Берлин Зику. Не сказать, что они похожи, но Эрен воспринимает это как вызов. Его родители как-то незаметно становятся родителями не только Микасы, но и Армина, и Эрен совсем не против. Он, в свою очередь, решил, что дедушка Армина — теперь их общий дед, так что их втроем учат играть на старом пианино и стрелять из пневматики. Это любимая часть Эрена. Армину больше нравится музыка, а Микаса умеет и то, и то. Удивительная восьмилетняя девочка. Раньше у Микасы была фамилия Аккерман, но теперь она Йегер, а значит, совершенно точно — сестра для Эрена. Он предлагал Армину тоже сменить фамилию, чтобы они все были Йегерами, но тот отказался. Сказал, что тогда дедушке будет одиноко. Эрен подбегает к матери на перемене и цепляется за ее юбку, пока их обходят старшеклассники и умиленно переглядываются и перешептываются. Пока что Эрену на них немного все равно, но потом он обязательно выдаст им тираду. Совершенно точно гневную. Позади них с матерью стоят Микаса и Армин, зажав в руках лямки своих рюкзаков. Карла подзывает их ближе и принимает в групповые объятия. — Мы хотим, как Микаса раньше, — тянет Эрен куда-то в юбку матери. — Тоже ходить в музыкальную школу. — Правда? — спрашивает Карла у Армина. Тот поднимает голову, кивает и снова утыкается в ее бедро. — Я поговорю с твоим дедушкой. — Музыка — это круто! — Эрен отскакивает от матери, забыв, что в его руках зажата ткань юбки. Она протестующе трещит, — хочу быть рокером! — А мне нравится пианино, — Армин делает шаг назад, оставляя Микасу одну в объятиях Карлы. — Дедушка говорит, мама на нем играла. — Точно, — Карла кивает и серьезно смотрит на него. — Ты хочешь играть из-за мамы или сам? — Сам, наверное… — Армин застенчиво опускает взгляд. — И из-за Эрена! Тот в подтверждение трясет его за плечи и что-то говорит шепотом, отчего Армин мотает головой и краснеет. Карла смеется, и Микаса поднимает голову, чтобы удивленно на нее посмотреть. Карла гладит ее по голове и думает о том, что всегда мечтала о дочке. Она никому не скажет об этом, но ей всегда хотелось, чтобы ее ребенок был спокойным и сдержанным. Ну, а Эрен… Эрена она любит от Луны и обратно. — У нас будет своя рок-группа, — Эрен размахивает руками, едва не задевая нос Армина. — Я буду играть на гитаре, Армин на синтезаторе, а Микаса на рок-скрипке… — Не бывает рок-скрипок, — говорит Микаса. — Но было бы круто. — Ты сказала «круто»! — Эрен, кажется, полон восторга. — Балда, — Микаса пытается пнуть его ногой, но попадает в воздух. — Вы все хотите в музыкальную школу? — уточняет Карла. Дети кивают в ответ. — Микаса, ты ведь там училась? — Да, — она по-взрослому поджимает губы, — но я жила в другом районе, а отсюда далековато. — Мама училась в музыкальной школе где-то рядом, так дедушка сказал, — вспоминает Армин. — Наверное, мы можем туда пойти. — Конечно, — Карле кажется, что она сейчас расплачется от умиления, — вы все можете туда пойти. И господин Арлерт, как в прежние времена, становится ее союзником в этой невозможной школе и с этими невозможными детьми. Только вместо его дочери на мир пронзительными глазами смотрит Армин. Карла думает, что ей не стоит ни о чем жалеть.

***

Леви смущенно смотрит на своих новых студентов. Оба — Йегеры, только ни черта они не похожи друг на друга. Кажется, дети тоже смущены. Он трет виски пальцами, и разгоряченной щеки касается прохладный металл обручального кольца. Вряд ли Леви когда-нибудь привыкнет к этому ощущению. Но хорошо все-таки. Успокаивает. Собственная скрипка в футляре, школьная гитара висит на стене. Что-то в этой девочке Йегеров кажется ужасно знакомым, и Леви вглядывается в ее лицо, но ничего не находит. Он еще поймет, пока ему нужно представиться. Но он молчит. Его почему-то всегда смущают новые дети — непонятно, чего от них ждать. — Здравствуйте, — наконец синхронно говорят мини-Йегеры. — Привет, — у Леви хрипит горло. — Меня зовут Леви Аккерман, я теперь ваш преподаватель, ваши занятия будут вестись раздельно, но… что? Девочка смотрит на него во все глаза. Микаса. Эту маленькую девочку зовут Микаса. Леви не может взять в толк, что же в ней такого, но она не отводит взгляда, когда он пытается заговорить снова. — Что случилось? — спрашивает Леви. — У меня тоже была такая фамилия, — тихо отвечает Микаса. — Аккерман. Она красивая. Вам идет. Леви зажмуривается. Девочка, которая не похожа на брата. Он, кстати, уже пытается поиграть на гитаре или хотя бы снять ее со стены, но у него не получается, и Леви почти не следит за ним, только краем глаза, и ему откровенно все равно, если этот неугомонный ребенок снесет ему весь кабинет. Он всегда чувствует себя откровенно беспомощным перед потерянными детьми. Наплевав на все свои правила, Леви подходит к Микасе и обнимает ее, не говоря ни слова. Дурацкая фамилия. Из-за нее и своих маленьких слабостей он всегда становится сентиментальным.

***

Он ненавидит декабрь. Ужасный месяц. Леви, черт возьми, ненавидит каждый декабрь, потому что именно в декабре у всех детей немного подъезжает крыша перед Рождеством. Ужасное время. Просто отвратительное. А у этого маленького бесенка не получается зажать ни один аккорд с октября. — Эрен, — голос Леви предупреждающе звенит. — Меня это достало! — Эрен хватает свою несчастную гитару за гриф и замахивается. — Эрен, — повторяет Леви, — еще одно движение, и ты отправишься к директору Смиту. — Ну да, — передразнивает Эрен. — Вы же с ним жених и невеста! Так что он все равно узнает, Вы ему дома расскажете, да? Леви хочет спросить, кто именно невеста. Леви хочет встряхнуть это неуправляемое существо. Вместо этого он слышит оглушительный грохот и отвратительную дисгармонию. Половина деки висит на струнах. Другая — осталась на грифе, который, кажется, контуженный Эрен Йегер сжимает в руках. У Леви сдают нервы. — Выметайся, — только и может сказать он. Эрен, на удивление, слушается. Впервые на памяти Леви. Через несколько секунд, когда быстрые шаги Эрена стихают в коридоре, Леви задумчиво смотрит на куски несчастной гитары, разметавшейся по полу. Он не знает, что произошло. Его студент только что разбил гитару об стену. Об. Стену. — Пиздец, — выдыхает Леви. Других слов у него нет, — просто, блять, мучительный пиздец, и я в полнейшем… Свою тираду он не заканчивает. Если Эрен Йегер еще хоть раз появится на пороге этой школы, Леви за себя не отвечает. Он пораженно смотрит на стену и падает на свой стул. Декабрь — худший месяц. Худший на свете месяц.