Лучше

Отец поджимает губы, качает головой, смотрит неодобрительно, но выговор не делает.  — Кристен Каэлли Хенитьюз, — говорит он устало. Разрезает стейк медленно, словно каждое движение дается с трудом, — что за балаган ты устроила на приеме северных дворян? Кайли пожимает плечами. Ее тарелка нетронута, приборы чисты, и лишь вино льется в регулярно пустеющий бокал.  — Отвратительная еда, — вместо ответа кривится она, — уволь повара. Затылком Кайли чувствует цепкий, внимательный взгляд Рона. Дерут пропускает ее слова мимо ушей. Басен и Лили настороженно смотрят, хотя Кайли ни словом, ни жестом никогда не позволяла себе их обидеть.  — Кайли, — пробует Вайолан, промокнув губы салфеткой, — этикет… Кайли с громким стуком ставит бокал на стол, отбив мизинец. Встает, коротко всем кивает и уходит в свою пустую светлую комнату — единственное место, что осталось нетронутым, единственное место, где дух ее матери все еще живет. Вайолан заняла покои бывшей графини Хенитьюз, место графини Хенитьюз. Басен занял место наследника дома Хенитьюз. Лили заняла позицию таланта, одаренного ребенка, Лили заняла ласковые улыбки тетушек-поварих, пару слов от Бикроса, леденцы от Рона, робкую восторженную нежность слуг. Дерут ничего не занимал. Только почему-то именно Кайли потеряла все. Она презрительно кривится в зеркало, и даже эта гримаса не портит ее удивительно красивого лица. Показывает себе средний палец, качает головой, прикусывая губы, снова надевает маску холодного безразличия и глядит в холодное бездушное серебро. В зеркале отражается Кристен Каэлли Хенитьюз. Старший ребенок крайне богатого дома Хенитьюз. Молодая графиня, леди воистину выдающейся красоты — изящный лик с благородными породистыми чертами, алый шелк волос локонами по узкому клину спины, тонкий гибкий стан, гордый силуэт, узкие запястья, узкие кисти, волнительный томный взор. Кристен Каэлли Хенитьюз. Девица в Высшем Свете прослывшая наглой, невоспитанной и скандальной особой со скверным вздорным характером, отсутствием чувства такта, скромности и манер. Красивая, но пустая и гнилая внутри. Отравленное яблоко с манящими ароматом и блеском алыми наливными боками, с изъеденной черной сердцевинной. Кристен Каэлли Хенитьюз. Леди, чья неприкосновенность аксиома из-за несметных богатств отца, леди, что всегда на острие меча, но никогда не переходит границ, за которыми лежит воздаяние поступкам, леди, которой никто и слова сказать не может. В зеркале никогда не отражается Кайли, девушка запутавшаяся в мире, где каждый первый булочник — бывший вор, — каждый дворецкий — бывший наемный убийца, — а каждый голубь, гадящий на фонтан городской площади, бывший властитель мира. Смех да и только. Кайли отмахивается от этих мыслей, приказывает служанкам принести вино и фрукты. У нее сегодня грандиозный план и дальше падать в пучину черных сплетен, ненависти и презрения.

***

Басену жители Вестона улыбаются так, как не улыбались три года назад. Глядят восхищенно, кланяются почтительно, а на Кайли смотрят с опаской, с жалостью, с разочарованием. Да кто вы блять такие, чтобы я вашим стандартам соответствовала, хочется кричать ей. Но она закатывает глаза, складывает руки на груди, терпит. Потому что такие взгляды — это правильно, это то, что ей всегда было нужно. Чего она добивалась.  — Старшая сестра, — говорит Басен, глядя чуть неуверенно, — может Вы все-таки сядете в карету? Кайли оборачивается на младшего брата, поджимает губы.  — Мне не нужна твоя жалость, Басен, — ровно отвечает она с равнодушным выражением лица, — даже если она оправдана. Кайли и часу в седле продержаться не может. После урока фехтования встать с кровати непосильная задача, и только науки точные да гуманитарные — ее отрада, ее тайное увлечение и хобби. Потому что для всех из выдающегося у нее — внешность матери. Спрятать ум от посторонних легче, чем слезы, убедить всех в том, что они не хотят видеть — тяжелее, но Кайли всегда хорошо давались стратегия и тактика. Право слово, это не так сложно — дайте время и упорство. И того, и другого у нее в избытке, поэтому сейчас она сидит на лошади, едет рядом с Басеном, всем видом показывая, то, что чувствует — как ей похер, как она клала на всех, как вертела чужое мнение, — хотя поясницу уже начинает ломить нестерпимо. Кайли всегда была поклонницей радикальный методов. Басен всю дорогу молчит, даже не смотрит, только временами вздыхает тяжело. За воротами Вестона Кайли садится в карету.

***

Столица Роана — место чудесное, жаль, что Кайли на это внимания не обращает. Ее мир — это покои в личной столичной резиденции Хенитьюз, куча роскошных шмоток из драгоценных тканей и куча блестящих камней. Она тщательно готовится к банкету Наследного Принца в честь молодых господ (Кайли искренне его уже ненавидит, как и ненавидит весь этот чертов мир), приказывает служанкам уложить волосы в сетку с россыпью бриллиантов, затянуть в строгое, крайне богатое платье с жакетом кроя мужского с расклешенными от локтей до пола рукавами и узким вырезом декольте, отказывается от кринолинов, позволив плотной ткани свободно переливаться при каждом движении, настаивает броши, перчатках и перстнях, на тяжелых платиновых серьгах со звездчатыми рубинами, и выглядит в целом так, словно из-за нее вот-вот разгорится война, словно она опустошила бюджет небольшого государства на вечерний наряд. Выглядит роскошно и совершенно пусто, потому что ее слава давно уже разнеслась галопом по всем сплетникам, осела паутиной на волосах и сковала тяжестью кости. Басен подает руку, прячет постоянно взгляд и выполняет роль сопровождающего. Сейчас Кайли — наследница дома Хенитьюз, и в ее планах сделать так, чтобы на следующем банкете его представлял Басен. Поэтому Кайли держит голову высоко, кривится высокомерно, ловя взгляды сначала восхищенные, а потом холодные, пьет вино, ждет, пока очередь представиться дойдет до них, реверанс отдает почти небрежный, даже не смотря на наследного принца.  — Кристен Каэлли Хенитьюз, Ваше Высочество, — представляется она, — наследница дома Хенитьюз. Мой младший брат — Басен Хенитьюз. И, вопреки своим желанием, поднимает голову. Кайли не надо обладать большим умом, чтобы понять, что человек перед ней — лицемерен до мозга костей. От сладкой улыбки до вежливых холодных лазурных глаз, от златых волос до кончиков пальцев. Кайли правильно его заранее невзлюбила.  — Молодая госпожа дома Хенитьюз, — медово улыбается принц Альберц, растягивая губы в нежной улыбке, — Ваша слава действительно преуменьшает Ваши достоинства и Вашу красоту. Ублюдок, думает она, поиграть вздумал?  — Я слышал, молодая госпожа дома Хенитьюз крайне свободолюбива и открыта, — продолжает лить мед Альберу. Кайли улыбается обворожительно и холодно. В эту игру можно играть вдвоем.  — Правильно слышали, Ваше Высочество, — сладко поет она, — Вы тоже ничего. Альберу на мгновение замирает, и маска почти падает с его прекрасного лица. Басен рядом каменеет, гомон толпы затихает, и тысячи жадных пытливых глаз обращаются в их сторону.  — Я польщен столь высокой оценкой от столь прекрасной и умной леди, — мгновенно приходит в себя Их Высочество, — и я хочу выразить благодарность дому Хенитьюз… Бла-бла-бла. Кайли пропускает все это мимо ушей, делая скучающе-вежливое лицо, краем глаза наблюдая, как все слаще и все приторнее начинает улыбаться Альберу, как все приятнее становится его лицо.  — Ваше Высочество, — шепчет она одними губами, когда тот заканчивает расхваливать Амиру, Эрика, Гилберта и Басена, — не надо так старательно улыбаться. Я уже пала жертвой Ваших чар. И уходит — приличия были соблюдены, — оставляя Альберу с пустотой в голове и с почти-что-нервным-тиком. Кайли ведет себя так, как она привыкла и так, как ей, вопреки всему, нравится. Скалится в улыбке, ухмыляется, отпускает колкости, провоцирует, насмехается и унижает, и к концу вечера все эти сливки с молочной сыворотки общества начинают испытывать к ней стойкую неприязнь. Амиру ходит за ней как тень, смотрит просяще, но Кайли делает вид, что не замечает, крутя меж пальцев бокал с вином, глядя на всех так, словно они — мусор под ее ногами. Ждет, пока хоть у кого-нибудь лопнет терпение. Как ни странно, лопается оно у Альберу напополам с ее младшим братом. Точнее, сначала оно исходит у Басена, который уводит ее на террасу после очередного спора с милой маленькой баронессой южных провинций, девушкой наивно-доброй, выбешивающе-справедливой и плоской, как звучание дешевого инструмента.  — Вы ведете себя неприемлемо! — возмущается та, гневно сверкая глазами, — совершенно и абсолютно неприемлемо, немедленно извинитесь! За спиной у юной баронессы униженный и оскорбленный лакей, что посмел поднести графине разбавленное дешевое вино.  — А вы орете как будто вас режут на базаре, — медово говорит Кайли, улыбаясь, — визжите. Баронесса задыхается от возмущения, вся такая милая-премилая, плоская-преплоская, что тошно становится.  — У Вас совершенно никаких манер! Вы грубиянка, да как Вы вообще имеете право кого-то унижать, оскорблять и носить титул аристократа?! — в запале выплевывает она. Кайли впивается в нее взглядом острым, пронзительным и беспощадным. Опасным. С ног до головы осматривает эту выскочку, посмевшую в чем-то, блять, усомниться, тянет губы в ухмылке.  — Неужели Ваша прелестная головушка забита ватой настолько, что мне придется объяснять Вам что такое личные оскорбления? — Кайли приторно слащава и так же приторно сладка в каждой интонации, — да что Вам объяснять, Вы и двух слов не поймете. Это идиотка вся надувается, как нафаршированная Бикросом куропатка, краснеет, как помидор, и, право слово, зрелище презабавное.  — Да как Вы смеете! — взвивается она, — Вы самовлюбленная дрянь! Считаете, что Вы лучше меня?! Эта жалкая пародия на человека оскорблено пыхтит, смешно раздувая ноздри. Кайли прикладывается к бокалу с вином (с нормальным вином, а не той разбавленной бодягой), позволяя жару скользить по глотке, откидывает выпущенные из прически пряди назад, обнажая изящный изгиб тонкой шеи и уши со сверкающими крупными камнями звездчатого рубина, и от движения роскошные кольца на бархате черных перчаток блестят подобно гранатовым семенам.  — Я не считаю, что я лучше тебя, — мед сменяется ядом, — я и есть лучше тебя, сучка. И ты можешь и дальше тешиться своими устойчивыми моральными ориентирами, рыдая от унижения на дешевых простынях. Кайли считает этот разговор исчерпанным. Разворачивается на каблуках, не удосуживаясь выслушать ответ, и уходит, оставляя после себя шлейф превосходства, богатства и надменности. Спина ее ровная и прямая, по гордо развернутым плечам стекает плотный драгоценный шелк рукавов, шаг четкий и очень уверенный.  — Да никто никогда Вас не полюбит! — раздается вслед отчаянно и зло. Кайли усмехается, небрежно кидает пустой бокал в руки испуганному лакею, ловит на себе неодобрительные, презрительные, надменные взгляды толпы расфуфыренных в пух и прах индюков, по ошибке зовущих себя Высшим Светом. Никто не полюбит. Как будто она, блять, сама этого не знает.  — Старшая сестра, — Басен подходит к ней незаметно и внезапно, хватает за руку, — может выйдем на террасу? Взгляд у него темный и неожиданно твердый — прямой. Кайли редко давалось увидеть такое выражение лица у младшего брата, так редко, что на секунду ее берет ступор, и момент уйти в отказ упущен — Басен уже тащит ее за собой сквозь море глазеющих ублюдков уверенным длинным шагом, не ослабляя деликатную, но крепкую хватку, и Кайли послушно позволяет себя вести.  — Старшая сестра, — говорит он, поджимая губы, удивительно становясь не чертами, но мимикой похожим на отца, — не надо. Кайли поднимает бровь. На террасе царствуют прохлада, ветер и тьма с разводами мутного золота светильников. Вьются по колоннадам розы, благоухая сладко и душно.  — Что не надо? — уточняет она, складывая руки на груди. Басен вздыхает, открывает рот, словно слова жгутся у него на языке раскаленным углем, а потом вздыхает.  — Ничего, — коротко бросает он и уходит, оставляя Кайли в одиночестве наслаждаться этой длинной ночной красотой. Но и оно длится недолго. Их Высочество улыбаются вежливо, когда выходят на террасу, поднимают брови притворно-недоуменно, словно не ожидая столь приятной встречи.  — Ваше Высочество, — небрежно приседает в реверансе Кайли.  — Молодая госпожа дома Хенитьюз, — склоняет голову принц, — не холодно? О, Кайли точно знает чего он хочет.  — Мне не может быть холодно, — «отъебись от меня а». Альберу встает рядом, опираясь локтями о перила. Глядит вдаль, на мутное пятно луны, висящее низко и бледно за куцыми облаками, лицо его прекрасное ни на секунду не теряет маски искусной для всех. Как для Кайли — грубо сделанной.  — Вы удивительно похожи на Вашего отца, — говорит Альберу. Кайли ядовито скалится.  — Хотите поговорить насчет политики — идите прямиком к нему, — бесцеремонно говорит она, руша кружево иносказательности, выгибая бровь насмешливо. Принц, чуть замешкавшись, обращает свой взор к ней.  — И так же удивительно прямолинейны, — замечает он тоном спокойным, как морские глубины, но на дне черных зрачков плещется раздражение. Кайли закатывает глаза.  — А вам бы стоило лучше следить за тем сбродом, что приглашаете на свой банкет и за слугами, что смеют подавать господам разбавленное дешевое вино, право слово, такая дрянь, — совершенно низко язвит она Альберу выпрямляется, становится напротив, выше почти на голову, весь прекрасный, идеальный с этой фигурой, с этими волосами, поцелованными солнцем, с этими пронзительными голубыми глазами. Весь изо лжи сотканный — до ниточки, до самой маленькой косточки, — и Кайли понимает его лучше, чем кого-либо, чем кто-либо.  — Наследница дома Хенитьюз это Вы, — замечает он, чуть вздергивая брови, — а я Наследный принц. О да, Кайли четко улавливает причинно-следственную связь и игру слов, но она только дует губы, понимая, что он не отцепится. Клещ.  — Ваше Высочество, — мило улыбается графиня, — если Вы вдруг захотите приятно провести время — приходите ко мне. Если чего-то другого — к Басену. Она прикусывает губу, обводит все его тело долгим томным взором, выгибает бровь. И может видеть, как едва-заметные трещины появляются на идеальной маске Наследного принца, как по швам трещит его идеальный до тошноты образ, обнажая темную суть. Кайли уходит до того, как эта гниль польется наружу. Знает она, что это такое, знает и проходила, и если быть эпицентром бури неплохо, то несчастным очевидцем — то еще удовольствие, право слово.

***

Кайли закрывает собой Басена. Этот чертов теракт, эти чертовы взрывы, эти тупые, мать его, ублюдки! Какого хуя, сука, спрашивается, какого блять хуя, Зед, мудила ты злоебучий?! Кайли кашляет кровью, отхаркивая, кажется, легкие, небрежно вытирает рот рукой, перед глазами мутно, а в ушах такая звенящая тишина, будто она снова в нежных объятиях матери. Она смотрит вниз — Басен лежит испуганный, но вроде бы невредимый, губы его двигаются, и он явно что-то говорит. Только Кайли не слышит, что именно. Она снова заходится кашлем, чувствуя, как остро и больно впиваются ребра в грудную клетку, чувствуя, как кровь стекает по вискам, по шее, по взмокшим лопаткам. На периферии пульсирует разорванная мочка уха. Блять. Кайли заваливается и падает спиной на холодный камень улицы, перед глазами неясно и маслянисто кружится высокое бледное небо с сахарной ватой облаков, с радостным солнцем. И такая тишина — баюкающая, оглушающая, первозданная. Вокруг наверняка носятся испуганные люди, Басен, подползая, трогает ее за руку, вокруг разруха, шум и паника. Блять, думает она, как было бы неплохо лежать вот так до скончания времен, под этим ласковым солнцем и невероятным головокружительным лазурным небом, где нет ни проблем, ни одиночества, ни страшных до дрожи вопросов «кто я?», «кем мне быть?» и «чем я стану?». Где нет разочарованных взглядов отца, неодобрительно-нерешительных Вайолан, хмурого и опасливого Басена, боязливого и открытого — Лили. Нет ничего. Кайли теряет сознание до того, как успевает что-то осознать, и просыпается уже в роскошных незнакомых ей покоях. Солнце пробивается сквозь неплотные занавески, освещая белое дерево и паркет, за окном щебечут птицы, плывет в воздухе аромат благоухающий и летний, нежный. Кайли это место не знает. Но оно очень похоже на то, где жила когда-то ее мать, где она прятала маленькую Кристен Каэлли в своих объятиях, называя ее нежно и ласкающе «Кейли», гладила по голове и рассказывала сказки о далеких землях.  — О, Вы проснулись, — улыбается Альберу. Он сидит в кресле сбоку, тихий, бледный и осунувшийся. Она его не заметила.  — А Вы, я вижу, не засыпали, — улыбается Кайли почти искренне, чувствуя себя здоровее, чем когда-либо. Альберу морщится, качает головой, поджимает губы.  — Чаю? — вежливо интересуется он, и, не дожидаясь ответа, поднимется с места немного тяжело, немного смазано, словно на плечах у него — груз каменный, тяжесть и кровь. Словно он мученик, а крест его, ноша его — мантия на плечах и корона в волосах. Кайли все равно кивает — будто бы ее мнение чего-то значит в данной ситуации, — садится легко, осматривает руки на предмет повреждений, трогает мочку уха.  — Басен? Время? — деловито спрашивает она, откидывая одеяло, и не в ее привычках стесняться неглиже. Альберу заваривает чай так, словно делает это каждый день, словно за ним не бегают толпы слуг и горничных, готовых выполнить каждый каприз — плавными гипнотическими движениями, вдумчиво и неспешно. Он стоит вполоборота, и Кайли вдруг осознает, что на нем все еще парадные одеяния, только без верха, порядком истрепанные.  — Басен в порядке. Он ждет Вас в личной резиденции. Время — прошли сутки с теракта. Кайли давит вздох облегчения, натягивает халат, висящий на плечиках у кровати, чувствуя, как дорогая шерсть приятно льнет к коже, смотрится в зеркало у стены — никаких ран. Царапин. Шрамов. Ничего. Только ее белая кожа и красивая даже спросонья внешность.  — Вы истратили на меня весь резерв целебных зелий? — хмурится она, оборачиваясь. Альберу молча ставит чашки, сахарницу и небольшую тарелку со сластями на низкий чайный столик с парой кресел по разные стороны, методично возвращается за чайником и разливает тонкой не прерывающейся струйкой золото дорогих листьев в чашки. Он довольно неплох, когда молчит, вдруг понимает Кайли, глядя на его уверенную фигуру с гордо-развернутыми плечами и мышцами, проступающими даже сквозь плотную ткань сорочки.  — Нет, — наконец-то отвечает принц. Кайли кивает так, словно все поняла, усаживается напротив и закидывает ногу на ногу. Терпеливо (боже и когда она была?) выгибает бровь, складывает руки на подлокотники. Время — позднее утро. Окна приоткрыты, и теплый ветерок колышет занавески с тихим шелестом, с тихим шелестом же откидывается Наследный принц на спинку кресла, и его напряженный механизм тела расслабляется.  — Я буду с Вами честен, — вдруг говорит он, разом меняя тон голоса с нейтрального на усталый и живой, — я спас Вам жизнь. И я хочу за это услугу. Кайли смотрит длинно. Усмехается, натягивая привычную маску, откидывается тоже.  — Как именно? Альберу бросает на нее длинный взгляд, и кажется ей, что радужки его небесно-голубых глаз на миг чернеют.  — Древняя сила, — коротко бросает принц, и Кайли все понимает. Включая то, что этот ублюдок все-таки добился своего. Она отпивает из чашки, и чайный лист раскрывается обжигающей феерией вкусов на языке, льется в сухое горло амброзией; прикусывает маленькое пирожное, молчаливо смотрит в сторону, где за белой полупрозрачной тканью виднеются силуэты башен королевского дворца.  — Что-то Вы не спешите лить мед мне на уши своим бойком языком, — вместо ответа говорит Кайли, ставя чашку на блюдце, придерживая донышко мизинцем. Альберу кривит рот с ухмылке.  — А Вы все-так же продолжаете быть неприлично прямолинейной, — тихо смеется он, зеркаля жест.  — Спасибо за комплимент.  — Это был не он.  — Я знаю. Короткая пикировка заканчивается долгим столкновением взглядов, и в воздухе виснет метафорическое напряжение, вспыхивают искры, что еще Кайли не помнит, она читала мало подобных книг. Наконец Альберу вздыхает, закрывая лицо руками.  — Вы невыносимы, — бормочет он, — совершенно невыносимы, надо было спасать кого-нибудь другого. Кайли цокает.  — Но спасли меня, — самодовольно тянет она, даже не думая испытывать каких-либо других чувств. Наследный принц поднимает взгляд. Отпивает еще чаю, словно оттягивая момент истины. И когда он не рассыпается приторными фразами и не кривит милое личико в приторных улыбках, то производит впечатление вполне сносное.  — Мне нужен Ваш острый ум, — выговаривает медленно мужчина.  — Я тупа как пробка, — не моргнув глазом врет Кайли.  — Вы врете.  — Следили за мной? И снова разговор кончается глаза в глаза — битва выдержки, битва бесстыдства, а в этом Кайли совершенно точно бесспорный лидер. Альберу снова уступает. Вздыхает, поджимает губы.  — Вы…  — Спасибо за комплимент.  — Каэлли!  — Острый ум? Альберу пропускает пару грязных словечек, шипит совершенно натурально и очень похоже на то, как шипит сама Кайли, и сейчас он человечнее, живее всего, что она когда-либо видела.  — Если Вы собираетесь играть со мной в недомолвки, боюсь, каждая Ваша попытка превратиться в это, — колет она, — хотите мой ум — считайтесь с ним, твою мать. Наследный принц смотрит раздраженно и совершенно неласково, снова берется за чашку с чаем, делает три долгих глотка и со стуком ставит на место.  — Ладно, молодая госпожа Хенитьюз, — говорит он, — я буду с Вами предельно честен. Но не сейчас. Обеты на смерти. Кайли замирает. Обеты на смерти вещь очень серьезная, очень важная и совершенно точно ненужная, когда дело касается лишь «острого ума». Она одаривает Наследного принца долгим задумчивом взглядом, цепким настолько, что, верно, даже Рон бы оценил, но Альберу переносит это абсолютно спокойно, не разрывая зрительного контакта.  — И Вы действительно предполагаете, что располагая таким мизером информации, я соглашусь на Обеты? — поднимает она брови, тянет уголок губ вверх, — гарантии, мне нужны гарантии. Причины и гарантии. Думаете, что я, не зная ничего, в омут с головой брошусь? Вообще-то раньше она так и делала. Но Альберу об этом знать необязательно.  — Каэлли… — Альберу цокает, — я иду на не меньшие риски. Разговор снова заходит в тупик. Кайли начинает раздражаться.  — Хорошо. Я обрисовываю Вам услуги, которые Вам от меня нужны, и Вы говорите мне — верны ли мои догадки. Иногда необходимо уступить, но блять, как же это невыносимо делать. Кайли кривится, морщится, вся изнутри язвится и жжется.  — Клянусь, — кивает Альберу, — своим собственным же словом. Выглядит он совершенно серьезно, и — да, Кайли верит ему, потому что знает лучше чем кто-либо, кого-либо. Потому что она сама такая.  — Вам нужен северо-восток в первую очередь. Мой ум — во вторую. Для чего? Что-то грядет, — коротко говорит она, и Наследный принц молча кивает.  — Ты охуел?  — Да… Что? — Альберу вскидывает голову, хмурится, — что ты…  — Что настолько масштабное должно произойти, что… — Кайли осекается. Борьба между фракциями. Король-мудила среди других индюков самый напыщенный на троне. Разрозненность дворянства. Теракт. Блять.  — Ты, конечно, охуел, — медленно говорит она, — но Обеты я, блять, дам. Наследный принц глядит ей в глаза внимательно, проницательно, видно, как его плечи расслабляются, как уходит напряжение из статной фигуры.  — Уже нет нужды, — вздыхает он, — смысл, если мы друг друга поняли? Кайли замолкает. Наблюдает, как Альберу заново заваривает чай, как движения его вновь становятся методичными и плавными, вводя в транс, как проворачивается под кожей лучевая кость с каждым взмахом руки.  — Где я прокололась? — наконец спрашивает она, беря в руки чашку с обновленным чаем. Альберу снова садится напротив.  — Мне хватило одного взгляда, чтобы что-то заподозрить, и одной фразы, чтобы понять. Потому что мы похожи. Оу. «Приятно провести время — ко мне. Все остальное — к Басену». Кайли поджимает губы.  — Видно, в твоей голове не только для сладких фразочек место есть, — фыркает она.  — А твоя, видно, ценна не только красивеньким личиком, — колет в ответ принц. Кайли цокает и сладко улыбается. Альберу ее зеркалит. И сейчас, сидя напротив одного из самых раздражающих людей в этом ебанном мире, Кайли чувствует себя лучше, чем когда-либо за всю сознательную жизнь.