Вино из шиповника

Дилюка мучает жажда. Будь он дома, в таверне, в Долине Ветров, — всюду одно и тоже, это сухое, трескучее чувство, стягивающее горло. От этого голос становился хриплым, отпадало само желание говорить. Эльзер на такую мрачную молчаливость лишь вздыхал и брал всё в свои белые руки: он сам улыбался потенциальным партнёрам, он сам заводил светские беседы и он же сам уверял всех окружающих в том, что мистер Дилюк вовсе не злобен, что он — самый талантливый человек своего поколения и совсем не вынашивает в своей тёмной голове планы по захвату мира. В конце концов, слухи о нём ходили противоречивые, особенно после его тихого возвращения в русло скучной монштадтской жизни. Конечно, его вспоминали. Ни от кого не укрылось внезапное исчезновение восходящей звезды Ордо Фавониус, однако по-настоящему им никто не интересовался. Дилюк существовал где-то на уровне слухов и сплетен, похожий на призрака. Дилюк по-прежнему оставался богатым красавцем, носителем аристократической крови и чрезвычайной угрюмости, что создавало в чужих глазах образ, которым следует восхищаться и вместе с тем — избегать, чтобы не пораниться о колючий характер. Дилюку многие оказывали своё расположение, покушаясь на разорённое страданиями и морой сердце. Никого по-настоящему не интересовали его душевные терзания, а вот фамилия — очень даже. Ведь всем хочется почувствовать себя значимыми рядом с такими талантливыми и загадочными людьми. Дилюк молчал и тихо перебирал приглашения на званные вечера, балы и праздники. Усталый взгляд скользил по строчкам, но не мог за них зацепиться, не мог уловить сути. Дилюку казалось, что он смотрит сквозь собственные руки, не замечая чужих слов, идей, предложений. Тогда он растирал переносицу и хмурился, ссылаясь на усталость. Однако, вновь открывая глаза, Дилюк не мог увидеть ничего, кроме отцовской крови стакана с прохладной водой, что стоял на краю стола рядом с важными бумагами. Кажется, его сюда принёс Эльзер со словами, что прохладная вода поможет мыслям проясниться. От жажды ломит горло и кружится голова, туманится взгляд. Чужой смех, льющееся рекой вино и шорох пышных платьев, — всё сливается воедино. В жаре, плавящем горло и разум, таяла любая заинтересованность в происходящем. Дилюк стоит гордо, со скромной полуулыбкой. Взгляд скучающий, но слова по-прежнему вежливы и бесстрастны. Для смеющейся дамы в маске древней знати он рассуждает о мастерах-сказителях из Ли Юэ, что выступают в чайных домах и завлекают своими рассказами даже самые изощрённые умы, заставляя их томиться в безумии от восторга и желания поскорее узнать продолжение; с назойливым усатым аристократом он делится тенденциями винного искусства, возникшими в результате новых торговых контрактов с Натланом; с сенешалем Шеймусом, который, пожалуй, единственный действительно был рад увидеть его печальные красные глаза, ведёт беседу о философских трактатах, что пришли ему из Сумеру. На самом деле, Дилюк понятия не имеет, что и кому он рассказывает. Всё слишком монотонно. Голос спокойный, вежливый, но совершенно бесстрастный. Тихий, как высохший источник. И такой уставший. Дилюк так и не смог заставить себя сделать винный глоток, ссылаясь на нелюбовь к алкоголю. И продолжил мучиться от жажды. Вернувшись в родное поместье, уцелевшее лишь под всевидящим взором как будто бы на десяток лет постаревшей Аделинды, Дилюк взял под контроль документооборот. Наладил поставки, обработку, заключил парочку выгодных договоров. Мягко вздыхая, он дремал за небольшим столиком в объятиях вьющегося прохладного винограда и думал о том, насколько горькими оказались покрывшиеся пылью дела его маленькой таверны. Проблемы и запустение буйным сорняком проросли по виноградниками, и потому объем работы вгонял в жуткую тоску. В конце концов, никто не мог взять на себя ответственность за наследие Крепуса Рагнвиндра, никто не желал ступать в опустелый кабинет, всё ещё хранящий в своих стенах его тихий смех и парфюм. У Дилюка же не было выбора. Возможно, если бы он знал, что, бросив всё и продав наследство, он смог бы сбежать в Ли Юэ и зажить спокойной новой жизнью, где не было бы места ни боли, ни воспоминаниям, то с удовольствием бы пустился в бега. Не с чувством свободы, но подгоняемый животным страхом и желанием бежать без оглядки, чтобы найти самую высокую и одинокую скалу, чтобы свить на ней своё гнездо и навсегда исчезнуть из простой человеческой жизни. Позволил бы вольному ветру гладить его соколиные перья, позволил бы облакам впитать горечь его печали. Дилюк не чувствовал, что монштадтская суета ему по силам, однако все равно продолжал этим заниматься. Продолжал посещать званные вечера и подписывать важные бумаги, навещал Шеймуса. Не исповедовался, но и взгляда на певчую Барбару не поднимал. В конце концов, больше он не знал, чем ещё утолить свою бездонную жажду. Закатное солнце скользило виноградными листьями по его багряным волосам и белой коже, успокаивая, убаюкивая. От мягкого света тёплая усталость растекалась по телу, вынуждая немного задремать, и Дилюк, растворяясь в ней, с равнодушием думал о том, как бы ему хотелось навсегда исчезнуть и больше не думать ни о чём. После выматывающего рабочего дня его сухое горло сковала жуткая жажда, но ни Эльзера, ни Аделинды рядом не было, а сам он не чувствовал в себе сил даже на то, чтобы подняться со стула. По правде говоря, ему не хотелось ни вставать, ни искать кого-то; не хотелось ничего абсолютно. Будь его воля, Дилюк бы лёг в кровать и не поднимался бы целые века, бросая собственную карьеру и здоровье на самотёк. Однако Дилюк ещё не был готов так просто отречься от своего прошлого. И потому, игнорируя жажду, он вновь брал в руки перо и новые счета. Таверна оказалась чуть в более лучшем состоянии, чем Дилюк предполагал. Эльзер и Чарльз, зачастую жертвуя собственными средствами и свободным временем, из последних сил тянули её, поскольку знали, что «Доля Ангелов» — одно из немногого, что можно было спасти из рук погибающего Крепуса. Когда Дилюк вошёл в сухой пыльный зал, он раскашлялся. Затхлый запах и въевшийся в стены смех местных пьянчуг были совсем не тем, что он помнил. И потому, позвав Аделинду, юноша скинул своё чёрное пальто, закатал рукава рубашки и взялся за мокрую швабру. Аристократ или служка — Дилюк мало внимания уделял собственному статусу, когда дело касалось простой работы. Он ничем не отличался от обычных людей и никогда не проводил между ними и собой грубую черту. Разве что немного печалился, что иной раз в голове роилось слишком много мыслей. Новые контракты, поставки в «Долю Ангелов», добросовестная Джинн, что раз за разом присылала ему приглашения на ужин, чтобы поговорить о былом… На Дилюка навалилось слишком много. У него вообще создавалось ощущение, что все только и ждали его возвращения, чтобы накинуться с какими-то проблемами, темами, разговорами и приглашениями. Монштадт сильно изменился за время его отсутствия, однако по-прежнему не подпускал Дилюка к себе ближе, чем позволяла аристократии вежливость. Да, Дилюку все были рады. Но и вместе с тем все держались от него на расстоянии, словно от проклятого. — Мастер Дилюк! — взвизгнула Аделинда, машинально вскинув руки. — Осторожнее! — Ха-ха, мастер Дилюк, вы же не собираетесь протирать полы своей одеждой? — расхохотался Эльзер, осторожно подхватывая наполовину опрокинувшееся ведро с вспенившейся водой. По правде говоря, Дилюк почти ничего не понял. Просто в один момент он увяз в своих мыслях настолько, что не заметил позади себя ведро, которое, опрокинув, попытался поймать, чтобы в итоге со смешком поскользнуться и упасть следом. Обычно Дилюк был таким же осторожным, как и охотящаяся кошка, однако в последнее время всё чаще и чаще задевал что-нибудь. Он позволил Эльзеру поднять себя, стерпел его руки, отряхивающие с брюк мыльную пену. Кажется, даже отшутился в ответ, но в глубине своих винных глаз таил лишь печаль и усталость. Шутка показалась неуместной, сказанной машинально и без эмоций. Так, словно бы вместо Дилюка отвечала машина. Эльзер был вынужден прикусить язык. Господин никогда не делился с ним своими настоящими переживаниями, но он и не настаивал: в конце концов, Дилюк не подпускал к себе никого, предпочитая этому яду тихо закипать в его сердце. Это было его осознанным выбором; в конце концов, Дилюк всё ещё оставался птицей высокого полёта, которая никогда не спускалась к обычным смертным за помощью. Он отзывчив и ласков к просящим, но в ответ никогда подобного не попросит. Ведь Дилюк Рагнвиндр — само совершенство. Богатый, умный и красивый. У такого не может быть проблем кроме выбора вина на ужин. Эльзер не понимал его. Не знал, следует ли лезть молодому господину в душу, следует ли насильно пытаться разговорить его. Эльзер не знал, какие слова помогут, а какие — всё усугубят, и потому просто решил молчать. Он улыбнулся и со вздохом всучил Дилюку комплект простой одежды, хранящейся на всякий случай в кладовке, и отправил переодеваться. Дилюк вымок насквозь. Мыльная вода просочилась в обувь, брюки, рубашку; она даже немного намочила вьющиеся кончики рыжего высокого хвоста. Хотелось встряхнуть головой, как бродячему псу, чтобы капельки разлетелись в стороны с роскошной шевелюры. А ещё хотелось пить. Даже несмотря на то, что Дилюк опрокинул на себя почти целое ведро воды, он всё равно ощущал внутри страшную сухость, словно весь извалялся в пыли пустынь Сумеру, словно бы песок ему засыпали прямо в горло, которое теперь кровоточило от каждой попытки заговорить. Странное горячее и пустое одновременно чувство словно бы высушивало его кожу и мышцы, превращая лишь в какую-то смутную, всем давно знакомую тень. Никто не желал слушать Дилюка, так и сам Дилюк уже больше не хотел разбираться в себе. У него больше не было сил. И потому, сгорая в жажде, он лишь молча взял одежду и пошёл переодеваться. Чёрная рубашка вместе с чёрными брюками, белый жилет, — и подсевшие за барную стойку завсегдатаи уже отвешивают ему комплименты, вспоминая благородного мастера Крепуса. Шептались о том, что сын вырос настоящей копией отца, что его винодельная карьера долго не заставит себя ждать. Со смехом пророчили красавицу-жену, талантливых детей. Хвалили вино, сидры и крепкие эли, распылялись на прекрасные знания Дилюка и традиции, которым он свято следовал даже в делах винокурни. Но ничего из этого Дилюк не услышал. С тихой улыбкой протирая стакан за стойкой вновь открывшейся таверны, он спокойно кивал головой, пока не уставал и не прикрывал глаза. Смех и радость, царящие в медовом тёплом зале, совсем его не касались и растекались куда угодно, но не за его стойку. Он всё также поддерживал беседы, разливал вино, приветствовал новых гостей, но ни на что из этого он по-настоящему не обращал внимания. Мысли онемели где-то в мягкой пустоте. Дилюку вообще иной раз казалось, что его голова словно набита ватой или гусиными перьями: ни за одну мысль не зацепиться, ничего по-настоящему не почувствовать. Злость, обида, страсть, — всё ушло, и от всего этого пересыхало во рту. Но в тот вечер Дилюк был так занят, что совсем не притронулся к вину. Люди, разговоры, сплетни и слухи, — жизнь вихрилась вокруг молчаливого Дилюка до самой полуночи, однако он так и не смог в полной мере её прочувствовать. Ему казалось, что слышит он лишь вполовину, а видит — лишь в чёрно-белых оттенках. Он словно парил одинокой птицей в бездонных небесах, крылья которой не могли коснуться ни листвы деревьев, ни шороха водопадов. На кончиках перьев клубились лишь облака, которые отделяли заблудшего сокола от всего остального мира. В конце концов, поймать вольную птицу никто и не пытался, так что ему не было причин печалиться. Пускай всё течёт своим чередом, пускай все останутся при своих словах, ну а Дилюк… Он как-нибудь справится. Чистый стакан с тихим звоном опустился на стойку также резко, как и прозвенел колокольчик над дверью. Дилюк по-прежнему не поднимал взгляд и потому выглядел мрачнее обычного. Его тихий голос прошелестел: — Прошу прощения, но мы уже закрываемся, — прикрывает в усталости глаза, хочет поскорее вернуться домой. — Приходите завтра. Натянутый смешок его насторожил. Дилюк медленно открыл глаза. — Что, даже не нальёшь стаканчик за счёт заведения в честь открытия? Тишина. Сухость вновь стягивает горло. Трескаются губы. Грозовые тучи перекатываются под белой кожей, темнеют в сузившихся зрачках. Дилюк готов зарычать. Чужой пепельный взгляд смотрит с сочувствием, раздражает. Вкупе с виноватой улыбкой это распаляет Дилюка всё сильнее. Дилюк злится, Дилюк поджимает сухие истерзанные губы, Дилюк… Отвечает, что закрыты они для всех без исключений. Но Кэйю это не останавливает. Морозный павлин расправляет свой хвост на одинокой скале. — Ну же, мастер Дилюк, не порть репутацию «Доли Ангелов» в моих глазах, — улыбается Кэйя, подсаживаясь к пустой стойке. — Я слышал, что в честь открытия ты угощаешь замечательным вином из шиповника, а? Дилюк сразу же отвёл взгляд, закрыл своё сердце. Пусть он покрылся тоской, пусть облака вокруг его крыльев обратились густыми тучами, однако ему всё ещё было невыносимо смотреть на Кэйю. На Кэйю, которому он хочет вцепиться в глотку за всю ту боль, которую тот занёс в его свежие раны вместе с инфекцией, что отравила его чувства. На Кэйю, перед которым хочется упасть на колени и признаться в том, что Дилюк так сильно устал и готов резать собственные ладони, лишь бы хоть что-то почувствовать вновь. Одно его присутствие раздражало все нервные окончания, напрягало. Кэйа знал и понимал слишком многое, чтобы при нём продолжать слоняться одиноким пустынным миражом, который живёт словно по чужой указке и какому-то фантомному заведённому порядку, потому что на большее Дилюк был не способен в своём нынешнем состоянии. Кэйа нёс с собой щепетильные разговоры, воспоминания, былую боль. В его компании нужно было быть начеку, нужно было всегда держать руку на рукояти ножа… Но Дилюк так сильно устал. А Кэйа так виновато улыбался, что сердце в судороге сводило от былых чувств. Это больно. И Кэйю хочется прогнать больше, чем слушать. Одной своей лисьей улыбкой он залезал прямо Дилюку в нутро, вскрывал пыльный панцирь, в который тот спрятался, словно в отцовские руки, чтобы больше никто его не трогал и не ранил. Он спрятался, свернулся игольным клубком, закрылся. Дилюк напоминал ежа, которого Кэйа насильно раскрывал под своими мягкими руками, вынуждая показать мягкий незащищённый живот. Сильнее, чем былые обиды, Дилюк ненавидел лишь собственную беспомощность. Ещё хуже было осознавать, что Кэйа, этот хитрый человек, занявший его место и причинивший ему так много боли одним своим существованием, этот человек, которого Дилюк так хотел ненавидеть, единственный обладал над ним такой сильной властью. Он один мог расколоть этот панцирь. И он же один мог разбить его едва бьющееся сердце на осколки. Пелена застилала глаза, от мыслей кипела кровь. Дилюку было некомфортно, словно какое-то существо выгрызало его изнутри, вынуждая кости зудеть. — А как же ты? — усмехнулся Кэйа, мягко наблюдая, как Дилюк механическими движениями пододвигает к нему бокал с багряным вином. — Бармен без стакана равносилен сапожнику без сапог. — Я не пью, — осипшим голосом ответил Дилюк. — От одного бокала ничего не будет. Ну же! Хотя бы за твоё возвращение. Будь ты проклят, Кэйа. Это ничем хорошим не закончится, Дилюк знает. Но он всё равно наливает себе бокал, пусть и хмурится, как от сильнейшей боли, растекающейся по телу вместе с сожалениями. Дилюк готов умереть от жажды, но смотрит на свой бокал с такой ненавистью, словно Кэйа собственными руками подсыпал ему яд. — Я рад, что ты вернулся, — беззаботно щебечет Кэйа и старательно прячет своё лицо за маской паяца. — В конце концов, без тебя было так скучно. — Мне некуда возвращаться, — отрезал Дилюк, поднимая бокал. — Я просто занял своё законное место. — О… Да, разумеется. Ну, в таком случае… За твою жажду к новым договорам и хорошим винам? Дилюку словно живьём выдирали рёбра. И руки Кэйи при этом — такие холодные, такие жгучие, что от их прикосновений старые раны вновь начинали кровоточить. Так больно… «Не заставляй меня это пить…» Дилюк зажмурился. Горло свело от слишком большого глотка, хотелось закашляться. Однако он лишь прижал к влажным губам запястье и терпел, пока Кэйа восторженно выдыхал шиповый аромат и возносил оды сладкому с дымком вину. Дилюка так мучила жажда. Но вино из шиповника принесло ему только лишь боль.