Навеки твой. Малфой.

Вечер был тихим, обволакивающим, как густой, хорошо настоявшийся чай. Пять лет. Пять лет с того дня, как они, вопреки всем ожиданиям и предрассудкам, решили связать свои жизни. Гермиона сидела в кресле в гостиной, укутавшись в плед, который Драко привез из одной из своих деловых поездок в Италию. Комната была освещена лишь мягким светом торшера, который отбрасывал золотистые блики на корешки книг, аккуратно выстроившихся на полках. Их сын, Скорпиус, уже спал в своей комнате, и тишина казалась почти осязаемой. В воздухе витал едва уловимый, но безошибочный аромат — свежих, темно-фиолетовых ирисов. Гермиона оторвалась от чтения старого тома по Рунической Магии. На кофейном столике, рядом с недопитой чашкой, появился букет. Ирисы. Не розы, не лилии, не что-то кричащее и помпезное, а именно ирисы — цветы мудрости и веры, которые она когда-то упомянула вскользь, обсуждая с ним садоводство. Она провела пальцами по бархатистым лепесткам. Это было так… По-малфоевски: не устраивать грандиозных сцен, а дарить что-то значимое, что-то, что требует внимания к деталям. Рядом с букетом лежало сложенное вдвое письмо, написанное на плотной, кремовой бумаге, характерным, острым почерком её мужа. Гермиона взяла его дрожащими пальцами. Ее сердце, обычно такое рациональное и упорядоченное, сделало странный кульбит от нахлынувших воспоминаний. Он очень давно не писал ей писем. Она не ждала от него пылких признаний. Она их все уже услышала. Пять лет брака с Драко Малфоем научили ее, что его любовь выражается в действиях, в надежности, в том, как он бесшумно приносит ей чай, когда она допоздна засиживается в Министерстве. Привет, милая Пять лет. Пять лет с того дня, как мы сказали «Да», и это кажется одновременно вечностью, полной историй, и всего лишь мгновением. Иногда, когда я смотрю на тебя, я всё ещё вижу ту девчонку из Хогвартса, которая всегда знала ответы на уроках, но злилась, когда я встречался с ней в коридоре. Кажется, мы прошли через всю жизнь, чтобы оказаться здесь, в нашем маленьком, но таком родном мире. Мы построили этот мир. Наш мир. В нём есть Скорпи — ураган, который с каждым днём становится всё больше и самостоятельнее, и наш верный, лохматый свидетель всего, что с нами происходило. Скорпиус растет, и я вижу в нем тебя. Это одновременно гордость и легкий ужас, который я стараюсь не показывать, чтобы ты не начала читать лекции о воспитании. Я никогда не забуду те годы, когда мы шли разными путями, и как сильно я скучал по тебе, даже не осознавая этого до конца. А когда мы, наконец, нашли дорогу друг к другу, это было похоже на возвращение домой после очень долгого, изнурительного путешествия. Мы научились говорить, когда хотелось молчать, и молчать, когда слова были лишними. Мы научились понимать друг друга. Мы пережили штормы, Герм. Те, что могли сломать любого другого, только закалили нас. Ты — якорь, который не дал мне унестись в море, и, что еще более важно, ты та, кто заставил меня захотеть остаться на берегу. Ты — та тихая, непоколебимая сила, которая всегда тянула меня к свету. Спасибо тебе за твою стойкость, за твою веру в нас, когда моя собственная вера давала сбой. Ты не просто моя жена. Ты мой первый друг, мой самый надёжный критик и мой самый преданный союзник. Ты та, кто знает все мои самые глупые страхи и всё равно любит меня. С пятилетием нашего брака. Я с нетерпением жду, когда мы будем сидеть на веранде, старые и седые, перечитывая письма из изумрудной шкатулки и смеясь над тем, как далеко мы зашли. Ты — единственная константа в этой чертовски непредсказуемой жизни. Ирисы. Надеюсь, ты помнишь, почему именно они. С любовью, которая только крепнет с годами, навеки твой Малфой Гермиона почувствовала, как по щеке скатилась слеза, но это была не слеза печали. Это было ошеломляющее, почти болезненное чувство узнавания. Он не пытался быть кем-то другим. Он был собой, и в этой неприкрытой честности, было больше любви, чем во всех романтических балладах, которые она когда-либо читала. Она вспомнила тот день, когда они выбирали ирисы для их сада в поместье. Она жаловалась, что все считают их слишком мрачными. Он тогда пробормотал: «Мрачные? Они просто глубокие, Грейнджер. Как и положено истинному знанию.» Гермиона улыбнулась, прижимая письмо к груди. Это было его признание в любви — признание в том, что он видит ее всю. Она отложила лист, встала и подошла к окну. Лондонская ночь. Но здесь, в их доме, было тепло и безопасно. Она поправила волосы, почувствовав внезапный прилив энергии. — Он задержится, — прошептала она себе, но в ее голосе не было упрека. Она знала, что он вернется. Он всегда возвращался. И когда он войдет, уставший, немного раздраженный, с ворохом бумаг, он увидит ее — не Министра Магии, не великую спасительницу мира, а просто Гермиону, сидящую на диване, с фиолетовыми ирисами на столе и тихой, непоколебимой любовью в глазах. Она погасила торшер, оставив только слабый свет от уличного фонаря, и направилась в спальню. Она не собиралась спать. Она будет ждать его, в тишине, которая была не пустой, а наполненной их общей историей.