И смех, и слезы и любовь

Свинцовое небо нависало над головой так низко, что казалось до облаков можно было дотянуться рукой. Свернув с набережной, карета оказалась в такой же сером тумане окутывающим и здания и фонари и того, кто неподвижно возвышался во мраке медною главой, того, чей волей роковой над морем город основался. Княгиня прекрасно знала этот город и нравы его обитателей. Город, в котором, за блеском балов и сверканием страз скрывались интриги и страсти не хуже шекспировских, где сломанные коньки и судьбы, были столь же привычные как фуршеты и балы. В этом омуте она была самой сильной и хищной рыбой. Юная девушка, положив голову на колени княгини, болезненно вздрагивала на булыжниках мостовой. Ее бледное, исхудавшее лицо разительно отличалось от сияющей здоровьем и благополучием внешностью княгини. Старенький доктор долго постукивал пальцами на худенькой груди, изможденной воспитанницы княгини, долго прислушивался ухом к ее частому, тяжелому дыханию. - Sie kann nicht auftreten, sie ist krank. - Это совершенно невозможно доктор! Она должна, она обязана выступать, слишком много поставлено на этот бал. - Gut. Ich habe ein Mittel. Aber Sie wissen, Frau, was es sein kann. - Не беспокойтесь, мои связи достаточно влиятельные чтобы уладить любую неприятность.

***

На следующей день их ждал бал. О, что это был за бал! Особняк на Малой Морской, 10, ломился от зрителей. Гимназистки, не попавшие на бал, из уст в уста передавали, кто в каком платье пришел, кто на кого как посмотрел, кто упал, кто как прыгнул. - Их сиятельство граф Рубковский с воспитанницами, - воскликнул камергер, и в залу вошел светловолосый невысокий молодой человек с чрезвычайно прямой спиной, благородной выправкой и слегка непропорционально большим носом. Внешность выдавала в нем человека решительного, простого, со стальным характером, но в тоже время не чуждого доброй шутке. Лишь немногие знали, что сталь была внутри него и в прямом смысле, травмы полученные в сражениях за отечество определяли его прямую спину. Молодой граф был без супруги. Та, известная театралка и любительница пения, была сегодня в Мариинском. Первой выступала воспитанница графа. Это было одно из лучших выступлений в ее карьере. Казалось что может быть совершеннее: одной ногой касаясь пола, другою медленно кружит, и вдруг прыжок, и вдруг летит, летит, как пух от уст Эола. То стан совьет, то разовьет и быстрой ножкой ножку бьет. Публика неистовствовала. Аплодисменты не смолкали несколько минут. Граф был в восторге: "Ах, какое фуэте, какой глиссер! Пушка, пушка." Старый вояка, не скупился на громкие слова в адреса своей подопечной. Он, с предвкушением триумфа, ждал решения высокого жюри. Однако судьба распорядилась иначе…. Подопечную княгини будто подметили. От былой одышки, бледности и болезненности не осталось и следа. Блистательна, полувоздушна, смычку волшебному послушна она казалась ангелом во плоти. Если вообще слово “ангелы” можно было бы употребить в присутствии графа Рубковского. Воспитанница графа оказалась в итоге даже не второй, а третьей! В духе римского колизея, с нескрываемом гневом, граф протянул вперед кулак с обращенным вниз большим пальцем, демонстрируя свое явное несогласие, удивление и возмущение таким поворотом событий. - Милостивый государь, - прозвучал в акустике зала молодой нетвердый голос, - не потрудитесь ли вы извиниться за свое поведение, которое вы выказали в присутствии досточтимой княгини, чьи воспитанницы высоко оценены самим государем императором. В наступившей гробовой тишине, сотни глаз обратились к столику, где сидела компания трех офицеров. Один из них, высокий худощавый штабс-капитан, средних лет, поднялся во весь рост, покачиваясь на нетвердых от вина ногах. Всё его худощавое тело извивалось, сгибалось и разгибалось в каком-то невероятном медузьем танце, ни на секунду не оставаясь в равновесии. Не трудно было предположить, что сам штабс-капитан считал себя великим танцором и мимом. - Леша, не надо, Леша сядь успокойся, одергивал его молодой поручик. - Отстань Даня, шипел на него капитан. Самый старший в этой компании, майор, видимо виновник торжества, закрыл лицо ладонью, он прекрасно понимал, что завтра все желтые газеты города, все любопытные гимназистки будут обсуждать этот случай. - Отнюдь, ответил граф, более того, все мы наслышаны о методах которыми пользуется княгиня в достижении своих результатов и я намерен дойти до истины и выяснить что скрывается за теми высокими баллами которые набирают ее воспитанницы. - В таком случае, - сквозь зубы процедил штабс-капитан, - единственное мое желание заткнуть твой неблагодарный поганый рот. Перчатка, медленно, словно опережая свое время в синематографе, ударилась о лицо графа и упала у его ботфорт. Какую-то, потерявшую сознание даму, вынесли из залы. - Дуэль? Что ж, прекрасно. Я принимаю ваш вызов. Только помните, штабс-капитан: что я на своем веку видел более крови, нежели вы чернил. Следующие несколько дней прошли как в горячечном бреду. Все светское общество обсуждало предстоящую дуэль. Остряки всех мастей состязались в желании представить ее в более комичном и нелепом свете. Известный своим противным баритоном барон Зуберниев, большой любитель шведских стрелков на лыжах, предложил решить вопрос мордобоем как простолюдины, не взирая на дворянское происхождение сторон.

***

- Знакомьтесь, мой секундант. - Для друзей просто Авер. Хотя какие уж тут друзья, смущенно улыбнулся бородатый господин. Авер отмерил, с точностью отменной, тридцать два шага, “друзей” развел на крайний след, и каждый взял свой пистолет. "Теперь сходитесь" Хладнокровно, Еще не целя, два врага Походкой твердой, тихо, ровно Четыре перешли шага, Четыре смертные ступени. Свой пистолет тогда Евгений, Не преставая наступать, Стал первый тихо подымать. Вот пять шагов еще ступили, И Ленский, жмуря левый глаз, Стал также целить - но как раз… Гном Гномыч захлопнул книгу. - Папа, а если бы тебя на дуэль вызвали, ты бы смог в человека выстрелить? - Нет сынок, во-первых, ни один конфликт, не стоит человеческой жизни, а во-вторых, я слишком добрый. - Если папу, какой-нибудь негодяй вызовет на дуэль, я сама с ним разберусь, - сказала Яна. Я в жизни таких людей обламывала, что эти чудаки из папиного окружения для меня мелкая рыбешка. - Папа, а у вас в фигурном катании есть коварные княгини? - Нет сынок, у нас все княгини и князья честные, это же спорт в нем побеждает сильнейший духом и телом, а не хитростью и коварством. Богатая же у тебя фантазия, сынок. Однако "Евгения Онегина" тебе читать ещё рано….

***

- Моя, - с гордостью сказал пожилой благородный господин, глядя вслед юнной красотке, запрыгиваюшей в дорогую немецкую карету, - ее род идет от самого князя Туктамыша, родственника Чингиз-хана, так что я учу потомка самого Чингиз-Хана! - Счастливый вы, Алексей Николаевич, сказал граф Рубковский , всё у вас как-то по-человечески, по-людски, по-доброму. Вы нас учили идти к победе несмотря ни на что, а сами своих учеников жалеете, все жилы из них не тяните. - Да потому, что, Женя, к ученикам надо относится не как к материалу, а как с своему произведению, в которое ты вложил частицу себя. - А не выпить ли нам по рюмашечке? - Заметьте, не я это предложил! - За весь этот цирк пить не хочется. За что пьем то? Удивительно, но тучи внезапно развеялись, вышло невысокое, тусклое, северное солнце. Профессор взглянуть вверх, где в высоте бледно-синего неба, на шпиле, парил золотой кораблик. - Выпьем, Женя за этот город, который дал много страданий своим жителям, но он же всегда дает им силы и веру в будущее, - золото кораблика блеснуло на фляге профессора, - за шпилей твоих окоем, за облик немеркнущий прошлый, за то, что покуда живешь ты, и мы как-нибудь проживем...