дважды два

what is stronger than the human heart which shatters over and over and still lives Rupi Kaur

02.11.2020

— И как тебя занесло. — Ты спрашиваешь. Суна уверен: Сакуса и сам не понимает, как. Хочется бросить лёгкое «feel you, bruh», только это никак ему не поможет. Суне ведь не помогло. — Мой Мия лучше. — Согласен, — вздыхает Сакуса. Суна как-то отвлекался. На Атсуму, который постоянно напоминал, как повезло Суне связаться с лучшим из близнецов. На Сакусу, который с трудом привыкал к своим чувствам. На бабушку Киты, которая влюбилась в Сакусу с первого мытья полов. На самого Киту, который, кажется, ещё немного — и сделал бы ту же глупость. — Там должен был оказаться Атсуму. Он хуже. — Согласен, — повторяет Сакуса. Суна уверен, что выглядит так же, как и две секунды назад. В груди что-то неприятно стучит. Это не сердце. — Саму продержится. — Согласен, — Сакуса разглядывает apple watch на левой руке и вдруг останавливается, достает из сумки маску в удлиненном пластиковом контейнере и меняет нынешнюю на новую. — Атсуму лишён инстинкта самосохранения. Он бы подох. — Я думал, ты «эко», — Суна кивает на контейнер. — Я думал, у меня есть мозги, — Сакуса прячет маски обратно в сумку, — пока не спросил у Атсуму, можно ли его поцеловать. — Feel you, bruh, — всё-таки бросает Суна и вспоминает, как это было у него с Осаму.

14.07.2018

Суне не нравится на Исигаки. Не нравится пот над губой. И назойливое, жадное солнце — тоже. Зато нравится Осаму в чёрных коротких плавках. Выйти играть не рискует: солнце его сожрёт быстрее, чем чувства к Осаму. Он делает вид, что слушать рассказы Вакатоши об азотных удобрениях интереснее. И наблюдает. То, что от братьев Мия взгляда не оторвать, всегда было жуткой правдой. Для Суны — больше, конечно. И ничего хорошего из этого не получалось. Осаму он выбрал сразу же. Очень жалел. Очень надеялся, что этому не будет конца. И понимал, как ему повезло с Осаму, всякий раз, когда Атсуму открывал рот. Саму — то самое чёрное золото, за которое, может, не прочь побороться и Саудовская Аравия, и Венесуэла, и штаты. Он потный, неприлично красивый; загар облепляет кожу, тянется к пояснице и крепким бёдрам, обрывается над тканью плавок. Суна очень хотел бы поцеловать его как раз туда. Под пляжным зонтом можно спрятать кожу от солнца, но не стояк. Суна переключается на Вакатоши и усердно старается вникнуть в каждое слово: почему аммиачный азот вносят до поздней осени, а нитратный — только до середины лета. Он терпеливо ждёт, когда Вакатоши закончит на суперфосфате, и просит: — Напомни, какой из этих коттеджей — мой. Они заехали рано утром и тут же помчались к морю. Суна не успел освоиться. Жара опьяняла. Но теперь он узнал Вакатоши лучше и почти уверен: человек, который захватил с собой ручную соковыжималку, будет помнить, под каким номером собирается спать каждый. — Пятый, — Вакатоши оборачивается в сторону маленьких домиков, щурится, — слева. — Справа, — появляется Тендо и достаёт полотенце из спортивной сумки рядом. Кивает Суне и проходится указательным по плечу Вакатоши. — У него привычка ошибаться, если где-то в радиусе шестидесяти метров существует Ойкава Тоору. Суна слабо улыбается и идёт босиком по горячему песку — к пятому коттеджу. Слева. Он мог бы признаться Осаму сегодня. Мог бы и год назад. И прежде. Они всегда вместе. Суна выбрал его. И Осаму это знает. Нужно только заполнить пространство между ладонями — прихлопнуть раздувшийся шар, вспороть опухшее брюхо этому монстру, сказать что-то среднее между «хочу тебя» и «ты мне нравишься». Кажется, твёрдое «люблю» было бы очень к месту. Немного приторно. Зато не фальшиво. Можно было бы просто дышать в спину Саму, пока тот спит. Целовать его на глазах у Атсуму ради забавы. Щекотать запястья. Стягивать шорты и брать его член в рот. И всякое. Суна замирает, представляя под пальцами шершавую, загорелую кожу над поясом плавок Саму. Он взял бы его. Любя. Господи. Спешит к коттеджу, будто кирпичные стены могут спрятать его от этого чувства. Нужно срочно поспать. Когда Суна приоткрывает дверь и застаёт целующихся Ханамаки и Матсукаву, тут же срабатывает привычка достать телефон и заснять всё. Но снимает Суна обычно что-то попроще. Он тихо прикрывает дверь и отходит на шаг, едва не споткнувшись на низких ступенях. Его ловит Осаму: — Подглядываешь. Суна замирает, будто это его с кем-то застали. — Это наш коттедж, — шепчет он, — пятый. — Справа, — тихо замечает Осаму, — пятый справа. Чёртов Ойкава Тоору. — Ты шёл за мной? — Шёл, — Осаму ведёт Суну к их коттеджу, невесомо касается запястья большим и указательным. — Ты весь красный. — Я смущён, знаешь ли, — Суна щекочет средним и безымянным ладонь Осаму. — А я им немного завидую, — смеётся Осаму, открывая перед Суной дверь коттеджа, — знаешь ли. Суна проходит, останавливается у высокой тумбочки. Смотрит сперва на три засохших цветка в пустой бутылке от пива, следом — на губы Осаму, который прислонился плечом к двери. Теперь, когда они снова одни в маленьком, замкнутом пространстве, хочется сделать что-то — такое, о чем потом обязательно пожалеет. Саму улыбается, будто считывает каждое слово, не слетевшее с языка. За это хочется пройтись кулаком по его подбородку. Но Суна только больше любит. — Хочешь, — он вытаскивает из бутылки одну из роз, протягивает её Осаму, — так же? — Хочу, — Осаму чуть наклоняется, принимает цветок губами. Время стирается в неглубоких ямочках на щеках, в красивом оскале и мокрых плавках. Осаму — почти голый, почти согласный, почти уверенный; ещё немного — он станет его. Цезарь переходил Рубикон не так. Только это не война. Единственное, на что оказался способен Суна после «прийти» и «увидеть» — это полюбить. И стать побеждённым. Он подходит, целует Осаму. В тёплые, обветренные губы. Отбирает зубами розу, и та падает на старый деревянный пол под их голыми ступнями. Целует медленно, терпеливо. Будто не он ждал этого ещё со школы. Будто впереди ещё много таких поцелуев. И такого Осаму.

07.11.2020

Война на границе началась в конце сентября. Япония вернула себе часть территорий — и расплатилась щедро: число погибших официально не объявляли, но все хорошо понимали, что за тремя нулями будет стоять не единица. И даже не двойка, наверное. Осаму забрали утром шестого октября: приехали минут через сорок после звонка. Суна думал, это самые ужасные сорок минут его жизни, пока не начал вдаваться в подробности боевых действий и гадать, в какой из точек остановился Осаму.

ойкава пропал 23:47 он перестал писать киёми 23:48 он не пишет киёми уже шесть дней 23:48 надеюсь он не узнал о хаджиме 23:50 сунарин 23:57 как думаешь 23:58 что случилось 23:58

Суна блокирует экран телефона. Он знает, какой ответ хочет получить Атсуму. «Осаму в порядке». Даже если Ивайзуми взорвали в танке, а Ойкава не появляется, Осаму — он в порядке. И будет в порядке. Суна всё-таки отправляет: ойкава в порядке. 00:06 надеюсь. там проблемы с сетью 00:06

сунарин 00:08 сакуса так же врал ойкаве насчёт хаджиме 00:08

он узнал? 00:08

я не знаю 00:09 даже если не узнал 00:09 он понял 00:10

Суна плохо знает Ойкаву. Он помнит его с того самого лета на Исигаки: красивый, заносчивый, много курил. Ивайзуми тогда был рядом почти везде. Но застать их, как Матсукаву с Ханамаки, который, кажется, встречался в то время с Сакусой, не довелось. Пора привыкать, да? Это ужасно, но пора привыкать: люди смертны. Саму может попасть под гранату, а Суну задавит машина. Или ещё что-то. Так или иначе — все ведь умрут. Только это давно не работает. Кита как раз говорил: есть большое различие — умереть от рака в двадцать шесть или быть раздавленным в зоне военных действий в те же двадцать шесть, даже если идёшь добровольно. Лимфома не спрашивает, нравятся тебе абрикосовые косточки или нет. А война — могла бы. Но вместо этого она даёт гарантию смерти, идею единства с песком и глиной, очерченных политической нитью. Суна отстранённо переключает каналы. Сидеть вот так в темноте и смотреть, что показывает один новостной выпуск за другим, превратилось в тупую привычку. Всё самое свежее и горячее он узнаёт из ленты в twitter нескольких политических деятелей и министерства обороны. Он реагирует на очередную вибрацию. На этот раз — SMS с незнакомого номера.

«ринтаро. у меня нет двух зубов. выгляжу круто. чувствую себя прекрасно. можешь написать»

00:19

Отправляет: «осаму мия. обещаю тебе кольцо. зубы не восстанавливай. уверен, ты сейчас очень крут» 00:22 Суна не получает ничего в ответ и засыпает.

14.09.2018

— Как ты мог? — Онигири, — Саму пожимает плечами, берёт Суну за руку и ведёт дальше, за Атсуму, в море деревьев. Аокигахара — самое печальное, самое красивое место из всех, где Суне довелось побывать. Впервые его привёл сюда двоюродный брат: Суне было тринадцать, брат оканчивал факультет естественных наук Васэда. Агитировал Суну стать в будущем одним их трёхсот волонтёров, увлечённых поиском самоубийц. Уверял, что никаких призраков в лесу нет — и быть не могло. Они никогда не отклонялись от туристического маршрута. Как вот сейчас — с Атсуму, Осаму и коробкой ресторанных онигири. — Ваша жизнь является бесценным даром от ваших родителей. Подумайте о них и о вашей семье. Вы не должны страдать в одиночку. Позвоните нам, — повторяет Атсуму. — Ваша жизнь является бесценным даром от ваших родителей. Подумайте о них и о вашей семье. Вы не… Осаму громко зевает, сжимает крепче ладонь Суны. — Атсуму купил тебя. — Я тоже тебя люблю, Ринтаро. Они не впервые выбираются куда-то втроём. Будто ничего не изменилось. Только Суна теперь спит с Осаму. Деревья нависают над ними, и неба — холодного, голубого — почти не видно. Суна замечает потрёпанную сумку у ствола секвойи. — А вас не смутит валяющийся неподалеку труп? — уточняет он, устраиваясь на расстеленном Саму пледе. — Вряд ли что-то может сейчас смутить меня, — улыбается Атсуму, наклоняясь к пакету с онигири. Тогда Суна целует Саму — в губы, глубоко и мокро. Правой рукой он держит Саму за талию, левой — снимает происходящее на фронтальную камеру. — Надеюсь, призраки заберут вас, — шипит Атсуму и жертвует одним онигири, бросая его Суне в лицо. Они съехались почти через неделю после возвращения из Исигаки. Суна нашел удобную квартирку ближе к центру, заставил Атсуму перетаскивать вещи. Придумывал, как объяснить всё старшим Мия. Саму отказывался выяснять отношения с отцом, оправдывал всё тем, что старается сберечь себе нервы и жизнь. Атсуму его поддерживал. Настаивать Суна не хотел и не видел смысла — его не особо беспокоило, примет ли их Мия-сан; Саму теперь с ним, это осознанный выбор — и только их ответственность. Он понимал, что однажды ему придется переступить порог дома, где Осаму прожил почти десять лет, но сейчас — только они и двухкомнатная съёмная в Маруноути. Суна думал и даже надеялся, что по-прежнему уже не будет. Что Атсуму не сможет таскать их по сомнительным заведениям Токио, не заставит Суну играть в «Оседлай Вакатоши», перестанет покупать по три билета на тупые боевики. Но жизнь, кажется, такая же, как все эти фильмы. А ещё безжалостная. И с ужасным чувством юмора — раз Атсуму всё ещё здесь, с ними, такой надоедливый и, боже, Суна должен признать, незаменимый. И это — настолько же правильно, насколько и отвратительно. Он счастлив прямо сейчас — влюбленный, в компании не самых адекватных людей в Токио и, возможно, валяющегося неподалёку трупа, среди деревьев и скрывающейся глубже фауны леса, знакомиться с которой у него нет никакого желания. Суна снова целует Саму — невесомо, в висок — и принимается за еду. Кажется, он даже благодарен Атсуму за то, что тот подкупил Саму коробкой онигири.

10.11.2020

Осаму смотрит внимательно — сперва Суне в лицо, после — на член. И берёт в рот. Суна просыпается. Он ужасно скучает. Он ужасно хочет его рядом. Хотя бы взять за руку. Или посмотреть издалека. Что угодно. Хочет слушать, как Саму паршиво подпевает Radiohead, пока готовит завтрак. Отговаривать его покупать носки adidas за сорок долларов. Приносить домой по три розы и держать их в бутылке от пива, потому что это теперь — что-то вроде традиции, доведённой до абсурда и отвратительно романтичной. Трахаться под душем. Не верить обещаниям Саму накопить на PS5. Бросать в стирку застеленную день назад и испачканную спермой простынь. Смотреть live концерты Slipknot. Спешить с работы домой, как прилежный семьянин, потому что Саму купил презервативы со вкусом клубники. Врать, что они обязательно заведут кота. Хочет купить кольцо. И видеть его на безымянном Саму. Суна хочет его рядом. Забронировать билеты в Антверпен, если откроют рейсы после смягчения режима карантина. Читать вслух что-то из Мураками — и смеяться, потому что Саму привычно жалуется на концовку. Оправдываться за испорченную посуду — никто не сможет сравниться с Саму на кухне. И в постели тоже. Заказывать ковры из jysk. Снимать на камеру всё, что делает Саму. Как он существует рядом: ругается по телефону с Атсуму, приносит из книжного что-то о современном искусстве и показывает фотографии Эйко Хосоэ. Суна хочет его дома. Не в военной форме и с оружием в руках. Дома, в мягком чёрном белье и на простынях, которые неизбежно полетят в стирку. Он знает: всё теперь будет иначе. Осаму вернётся другим — травмированным, постаревшим, возможно, чужим. Суна не помнит, но где-то слышал: после войны никто не остаётся прежним. Это просто. Как дважды два — пять. Он тянется к стакану с водой, который оставил на тумбочке перед сном. Раньше этим занимался Осаму. Делает несколько глотков и щурится от яркости экрана в темноте. Двенадцать сообщений от Атсуму. И ещё около сотни из других чатов. Что-то случилось. Суна откладывает стакан, опрокидывается на подушку и делает вдох. Выдох. Вдох.

сунарин 01:44 это конец 01:44 mieux vaut tard que jamais 01:45 война закончилась 01:47 если такое возможно 01:47 мирный договор 01:48 всё такое 01:48 саму вернётся домой сунарин 01:50

сунарин 01:57 я знаю что это не настоящий конец, но 01:59 это значит что боевых действий больше не будет 02:00 официально 02:02

Выдох. Суна хорошо понимает, что война так просто не заканчивается. Они ещё долго будут оправляться от последствий. Найдутся тела погибших — и всё, что от них осталось. Кто-то обязательно пострадает во время разминирования освобожденных территорий и партизанских набегов. Он не может быть спокоен, пока Саму там. Он просто не может. Прекращение огня — хорошо, объявление перемирия — тоже; Саму, который всё ещё спит на земле и не принимает душ неделями — плохо, очень плохо. Суна закрывает глаза и не может заставить себя улыбнуться. Саму должны вернуть хотя бы до января. Атсуму всё это понимает не хуже. Суна отвечает: от твоего вульгарного французского тошнит. 03:17 как Сакуса это терпит? 03:17 Читает повторяющиеся статьи о перемирии, силится не отправить сообщение на последний номер, с которого писал Осаму. Что бы он сейчас сказал? Поздравил с победой? За такое можно и плевок в лицо получить. Улыбается, когда сообщение всё-таки приходит. С того же номера.

«купил кольцо?» 03:58

«и клубничные тоже» 04:01 Он купит кольцо. Этим же утром. И клубничные гондоны, которые Саму так обожает.

14.01.2019

Выбор правильных презервативов даже сложнее поиска хорошего сериала на Netflix. Sagami Supreme, Okamoto Jumbo, Fuji Latex SKYN Premium, Jex Glamorous Butterfly. Суна стаскивает с витрины несколько пачек — наугад; оборачивается к Осаму и дарит свою самую натренированную улыбку из всех. Только его Мия может растолковать изуродованные в кривую уголки губ; только его Мия может пройтись по орбите Юпитера, чтобы вернуться живым и желанным; только его Мия — Суна, по правде, всегда презирал потребительское присваивание, но понял совсем недавно: различать бесцветную границу между «моё» и «я хочу быть с тобой» научил его именно Саму. Их отношения — то самое «хочу», которое до сих пор умудрилось не придушить их этой любовью. Для кого-то Суна, может, и ошибается, но теперь он видит всё слишком ясно: ты выбираешь, кого любить. Он выбрал Саму. И Саму выбрал его. Это даже легче, чем дважды два — пять. — Почему я? — Саму тянется к Sagami Water на соседней полке, рассматривает упаковку. — А почему я? — Суна отбирает упаковку и бросает её в корзину с презервативами. — Нет, — Саму хмурится, подходит ближе, — почему не Атсуму? Суна всегда думал, что это очевидно. Какой нормальный человек захочет связаться с Атсуму? Он повторяет: — Какой нормальный человек захочет связаться с твоим братом? — Даже не знаю, чему тут радоваться. — Из двух зол выбирают меньшее, — Суна хватает его за руку, сжимает ладонь крепче, чем следует, — и это комплимент. — Тогда пойдём отмечать, — Саму всё-таки улыбается, — это были лучшие полгода в моей жизни. И лучший секс в моей жизни. Как и ты — моё лучшее настоящее. Суна просто не видит смысла спрашивать, почему именно он. Саму, аптека, гондоны и лубриканты — лучший ответ из всех, что он мог бы сейчас получить. — Саму, — Суна отходит, чтобы поднять закатившийся под полку тюбик с кремом. — Я выбрал тебя не из-за того, что ты лучше Атсуму, — поднимается, возвращает упаковку на место. — Просто потому что ты. Всё. Ясно? Забудь об Атсуму. — Я не могу забыть об Атсуму, — Саму забирает у Суны корзину, — но я тебя понял. — Тогда ты услышал, как я сказал, что люблю тебя? — Прости, — Саму пытается ущипнуть Суну в плечо, но только оттягивает объёмную ткань пуховика. — Ты тоже должен был услышать. — Я всё слышал, — Суна слабо толкает Осаму в спину, чтобы тот шёл вперёд, — с этим у меня проблем нет. Они подходят к кассе. Каждый берёт по пакету, выходят из аптеки. Суна жадно вдыхает воздух — тот режет всё внутри. Что-то подсказывает: дело вовсе не в воздухе, но он эту мысль отгоняет тут же. С провалом. Осаму не был в этой мясорубке годы: какие-то шаги он делал в июне, как раз перед поездкой на Исигаки. Суна же варился в котле недосказанности не одно лето. Он успел пройти через все стадии отрицания и принятия, тесты на подростковых сайтах, искажающих определение сексуальной ориентации, и терапию в виде live выступлений Slipknot или Gojira. Теперь они могут проводить весь вечер за просмотром одного из таких концертов, и Суна гадко давится чувством счастья. Саму замирает, стоит им выйти из аптеки. — Папа, — шепчет он, — привет, — пытается улыбнуться. — А это Суна. Суна Ринтаро. Помнишь. — Помню, — кивает Мия-сан. — Дети постоянно о тебе говорили, — смотрит сперва на Суну, затем на Осаму. — Что расскажете на этот раз? Кроме того, что я уже услышал, — недолгая пауза, — в аптеке. — Можем зайти к нам, — предлагает Суна. Январь. Суна выговаривает одно глупое слово за другим и вдруг понимает, что Саму его обманул. — К вам, — повторяет Мия-сан, — к вам с Атсуму? Саму морщится, прикрывает глаза. — К нам с Осаму, — Суна, похоже, будет жалеть, но иначе он сейчас просто не может. — А как же Атсуму? Мия-сан делает два шага влево и три вправо, массирует подбородок. Он, очевидно, всё понял, но благословлять не спешит. — Я больше ожидал такого от Атсуму, — смеётся нервно, а в зрачках — штормы в Тихом. — Я, если честно, тоже, — признаётся Суна. — Так зайдёте к нам? — В другой раз, — тихо говорит Мия-сан, и Суна слышит громкое «никогда». — Ладно, папа, — Саму делает шаг к отцу, кивает. — Береги себя, — он кивает в ответ; не Саму, а пакетам в их руках. — Обязательно, — вмешивается Суна. — И вы себя берегите. Скоро мой день рождения, кстати. Можете зайти. Мы будем рады. Да, Саму? — он сильно хлопает Саму по спине, и тот опускает голову. — Пока, папа. Мия-сан хочет что-то сказать, но быстро прощается и уходит. Саму тут же хватает Суну за ворот куртки. — Ты решил сорваться на нём вместо меня? — Тебе стыдно перед ним, — шипит Суна, — или передо мной? Саму морщит нос, говорит тише: — Прости меня. Я собирался ему сказать. — Мне плевать, Саму, — Суна его отталкивает, поправляет куртку, — хочу понять, почему ты мне говорил, что уже всё им объяснил? Признался бы, что трусишь. Я бы понял. — Ты бы не понял, — Саму надевает капюшон, — раз не можешь понять сейчас. — Боже. — Иди нахуй, Ринтаро. — Иди нахуй, Саму. Саму проходит вперёд, и Суна идёт за ним. Не потому что хочет, наверное — просто идти больше некуда. Если и жаловаться кому-то на Саму — лишь самому Саму. Перед глазами так и маячит Мия-сан: высокий, привлекательный даже; коротко подстриженные волосы, редкая седина, взгляд убийцы. Суна вздыхает. Угораздило же связаться с этой семейкой. Ещё полчаса назад он готов был отдать за Осаму жизнь. Суна смотрит на шагающего чуть впереди Осаму и понимает, что ничего, по сути, не изменилось. Он и сейчас готов за него подохнуть. Суна смотрит и понимает, что это как раз и называют обратной стороной медали. Он обгоняет Саму, стаскивает с него капюшон, берёт за руку. — Ночью будем смотреть псов. — Я приготовлю онигири, — Саму улыбается, — мы собирались послушать новый альбом Tool. Соскучился по Дазаю? — Просто смотрю на тебя и понимаю, что Осаму Дазай — единственный в мире Осаму, на которого я готов тратить своё время. — Иди нахуй, Ринтаро. — Иди нахуй, Саму, — бросает Суна. Достаёт из кармана мобильный, делает несколько кадров любимого профиля. Саму смеётся — такой красивый. Греет предвкушение вкусного ужина и Sagami Supreme, которые Суна сегодня натянет на член.

18.11.2020

— Даже здесь я буду первым, — радуется Атсуму, когда Суна ведёт его покупать кольцо. Они останавливаются перед витриной BVLGARI, и Атсуму неверяще толкает Суну в плечо. — BVLGARI? — Хорошо живу, — хвастается Суна. Он ещё не говорит, что прямо сейчас решил купить кольцо и себе. Работа в отделе маркетинга телекоммуникационной компании позволяет иногда вот так тратиться; к тому же, у Суны есть кое-какие сбережения. Он собирался пойти за кольцом ещё неделю назад, но шататься по Гинзе казалось самоубийством: город был полон людей, все открыто игнорировали covid, сложно было даже разыскать лицо в медицинской маске. Суна всегда знал, что патриотизм — сильнее религиозности. И хуже, наверное. Теперь всё снова стихло. Город обвешан флагами, люди послушно разгуливают в масках — зато довольные, потому что мирное соглашение было подписано в пользу Японии, как считает большинство. Суна ничего не считает; разве что дни до возвращения Саму. Передачу оставшихся городов растянули до начала декабря, а значит — никаких клубничных гондонов и весь ноябрь. Суна как-то жил без Саму почти два месяца и неплохо справлялся. Он хотел оказаться там — не рядом с Осаму, а вместо него; только так. Он мог бы пойти добровольцем, как сделали многие, но ни разу не задумывался об этом всерьёз: во-первых, едва ли он мог переступить через себя, во-вторых — Саму никогда бы его не простил. Что хорошего в том, чтобы сводить возможность снова быть вместе к нулю? Суна всегда готов надеяться даже на одну тысячную. — О чем думаешь? — Атсуму берёт Суну под руку, ведёт ко входу в бутик. — Гадаю, простит ли меня лучший Мия за то, что худший Мия померит его кольцо первым. Они выбирают кольца недолго. Покупают два похожих из белого золота. Суне очень, очень нравится, как светлая полоска оплетает безымянный Атсуму; нравится поворачивать и свою ладонь тыльной стороной и обратно, любоваться, по сути, просто вещью, которая станет очередным предметом символичности в его жизни. За «просто вещи» Суна отдает больше трёхсот тысяч йен, игнорируя то ли восторженный, то ли завистливый взгляд Атсуму. Прелесть. У выхода Атсуму замирает. — Киёми-Киёми, — зовёт он весело. Суна видеть Сакусу не очень рад по одной простой причине: тут же вспоминается Ойкава Тоору, с которым Сакуса общается ближе. От Ойкавы ничего не слышно уже третью неделю, и Суне из-за этого совсем паршиво. Похожий случай был и с Акааши: тот появился на двенадцатый день с рваным коленом — живой. Цепь неразрывно ведёт к Осаму, но даже без всего этого эгоизма: трудно поверить, ещё сложнее — принять. Парадокс происходящего раздувается в животе, давит на внутренние органы; а Сакуса будто помогает этому шару дойти до предела, когда не останется ничего — только лопнуть и подавиться собственной кровью. — Пришёл, потому что ревнуешь? — Суна опережает вопрос Атсуму и первым подходит к Сакусе, показывает фото их рук с кольцами. — Поэтому такой недовольный? — улыбку Атсуму можно разглядеть даже через маску. — Я недовольный, потому что ты его до сих пор не забрал себе, Суна, — Сакуса кивает на Атсуму. — Есть такая вероятность? — уточняет Атсуму. — Что, — Сакуса расстёгивает рюкзак, достаёт тот самый пластиковый контейнер с медицинскими масками. — Атсуму интересно, сколько у тебя денег, — объясняет Суна и послушно меняет маску. — Понимаешь, я только что раскошелился на BVLGARI ради Саму. — Сколько антисептика можно купить на эти деньги, — Сакуса протягивает маску Атсуму, — и я предпочитаю Cartier. Он приподнимает объёмный рукав куртки, показывает часы. — Хех, — возвращает контейнер в рюкзак. Суну, кажется, больше не так удивляет, почему Сакуса повёлся на Атсуму. Да и чего ожидать от человека, который встречался с Ханамаки Такахиро? Сакуса, похоже, дал обет заводить романы с придурками. Атсуму восхищённо возводит руки к небу, щёлкает пальцами и спешит вперёд, за Сакусой. Суна идёт следом, стараясь привыкнуть к раскладу, где вместо Саму почему-то Сакуса, который, к тому же, подпускает к себе кого-то так близко; и этим кем-то оказался именно худший Мия. Суна делает несколько фото шагающих впереди не самых адекватных людей в Токио, пытаясь не корить себя за гадкое чувство счастья в эту минуту. Не самый ужасный расклад из всех возможных. За тем, как Сакуса вдруг останавливается, Суна наблюдает через камеру. Прячет телефон в карман и подходит ближе. — Ойкава нашёлся, — почти неслышно говорит Атсуму. — Он в сознании. Утром перевели в Мацудзаву. Шар в животе разрывается. Суна почему-то продолжает дышать.

25.01.2019

Это не первый день рождения Суны, который он проводит с Осаму, но это первый день рождения Суны, который он проводит с Осаму. И только. Это первый день рождения Суны, который он проводит без Атсуму — за последние лет восемь, наверное. А ведь всё равно хорошо. Саму приятно урчит под боком, уставший после готовки; в раковине полно грязной посуды, и Суне всё-таки придётся взять на себя уборку. Он может быть именинником, Буддой или Идзанами, но выполнять обязанности по дому, грамотно распределённые с первого же дня в этой квартире, должен с точностью до ста процентов. Как и Саму. Но Суна пытается: — У меня день рождения. — Нет. Во всём, что касается кухни, Саму неумолим. Суне это нравится, никогда не хотелось отлынивать, но сейчас вот жирные пятна у раковины и на плите почти пугают. Он целует Саму в макушку, мягко щипает его в плечо. — Если мне не придётся за тобой убирать, этот день рождения можно будет считать лучшим из всех, — врёт. Лучший день рождения был три года назад, потому что Суна, можно сказать, ничего не помнит. Атсуму притащил две бутылки сакэ и Киту — которого, собственно, открыто собирался поить. Напились, конечно, все — только не Кита. Кита Шинске не был бы Китой Шинске, если бы позволил себе напиться в компании тупых кохаев. Суна и сам чувствовал себя как-то неловко перед Китой. А сейчас даже не стыдно. Он понял, что тот день был лучшим, по сотне размытых фото и отрывкам видео, что позже нашел в галерее. Память телефона впервые была переполнена, голова раскалывалась, а Осаму спал на коленях Суны. Ощущение жадной, жалкой близости разбивало всё на мозаику, собрать которую не получалось из года в год. И всё же — он был счастлив тогда. — Врёшь, — Саму приподнимается, смотрит сонно, — не хватает Тсуму. — Мне хватает тебя, — настаивает Суна. — Мне тебя тоже, — Саму снова укладывает голову на плече Суны, — но сейчас нам с тобой не хватает Тсуму. Не понимаю, как это называется, почему так получилось. Не зря говорят, что дважды два — это пять. — Кто так говорит? — Не помню, — тихий вздох, — но даже и не обидно. Суна щекочет подбородок Саму. — Ты зациклен на нём не меньше, чем он на тебе, Саму. — Ты ведь нас из-за этого не бросишь, — нервный смешок, лёгкое касание щекой. — Я с тобой, — напоминает Суна, — ты всё ещё не научился разделять одно чувство от другого. — А кому это нужно? Тебе? — И мне тоже, — Суна поднимает глаза к потолку, — просто мы с детства знаем, что дважды два — четыре. Саму только смеётся, обнимает крепче. — Хватит, — жалуется Суна, — вы сломали математику. Он не думал всерьёз о том, как может быть без Атсуму. Просто был влюблён в Осаму — просто надеялся если не на многое, то хотя бы на что-то. И даже после того, как целовал Саму в коттедже на Исигаки, думать об этом не приходилось — Атсуму был рядом, всегда и везде. И сейчас его не хватает больше потому, что Суна ещё не привык проводить дни рождения именно так. У Саму причина явно другая, Суна даже не верит, что это однажды изменится. Даже не хочет, наверное. Он не хочет менять что-то в Саму, и такие его страхи — глупые, немного обидные — тоже. Суна хочет покоя, секса, вкусной еды и любви. Он хочет Саму. — Ты ведь знаешь, что у меня для тебя подарок, — дыхание Саму мягко щекочет шею, — это не совсем от меня, если честно. — Что? Вы с Атсуму заказали мне мыло в форме члена? — Нет, но за идею спасибо, — Саму смеётся и достаёт из-под подушек маленькую голубую коробку с надписью «Tiffany & Co.» — Не помню, чтобы ты столько зарабатывал, — хмурится Суна. — Я всего-то готовлю окономияки в забегаловке, — Саму открывает коробку, протягивает Суне толстую цепь с кулоном в виде ключа, — а вот папа летает в Африку и обратно несколько раз в год. — Боже, нет. — Да, потому что он сам попросил, — Саму оживляется, машет кулоном у Суны перед носом. — Позвонил мне на следующий день после той встречи в аптеке и повел по магазинам на Гинзе. Там и купили кулон. Сказал, что ему очень стыдно. — Это какой-то бред. — Знаю, но это правда. Я, вообще-то, заказал тебе альбом Tool, только его не привезли до сих пор. Извини. И папу тоже. Ты ведь будешь носить? — Я не привык к таким подаркам. — Я тоже, поэтому жду от тебя что-то из Cartier или BVLGARI. Суна забирает подвеску у Саму, наматывает себе на запястье. Закрывает глаза и просит: — Поцелуй меня.

05.12.2020

Суна хочет закрыть глаза и попросить Саму поцеловать его. Вместо этого он смотрит на шокированного Атсуму и, собственно, объект его потрясения. Объект разбавляет в высоком ведре несколько средств для мытья, из которых Суне известно только одно. — Заткнись, — говорит объект, — заколи мою чёлку. Ну. Атсуму роется в рюкзаке Сакусы, достаёт невидимку и послушно закалывает кудрявую прядь над виском. Напоминает: — Я молчал. — Всё равно. Сакуса полоскает в ведре несколько кусков ткани, оглядывает Атсуму. — Где твои перчатки? — Не думал, что кто-то может обращаться с тобой хуже, чем Осаму, — встревает Суна и делает несколько снимков на старый Nikon Киты. — Киёми-кун бьёт все рекорды. На фотографиях Сакуса смотрит на Атсуму не сердито, а почти влюбленно. Суна разглядывает свою работу на маленьком прямоугольном экране устройства и немного завидует. Наверное, он имеет на это право. — Это какой-то сюрреализм, — Атсуму натягивает перчатки и берётся смывать пятна с пола. — И такие слова знаешь, — хвалит Сакуса и бросает в сторону Суны одну из тряпок. Суна откладывает фотоаппарат на тумбочку возле окна — единственный предмет мебели в этой комнате. Выглядывает на дорогу и встречается взглядом с Китой, кивает. — Кита идёт, — объявляет он, — с пакетами. — Надеюсь, это еда, — вздыхает Атсуму. По правде, Суна тоже надеется. Прямо сейчас он с удовольствием слопал бы несколько порций лучшего в мире риса от Саму. Кита занят переездом и попросил Суну о помощи. Суна, в свою очередь, притащил с собой Атсуму, который — по известному сценарию — позвал Сакусу. Месяц назад они занимались тем же в загородном доме Шинске, пока Кита-соба оставалась у внуков. Сакуса охотно брался за всё, о чём просил Кита. Или Атсуму. Суна глядел на приторную улыбку Атсуму для его «Киёми-Киёми» и легко угадывал все мысли первого, пока второй оставался если не закрытой книгой, то, по крайней мере, ящиком Пандоры. Суна до сих пор не уверен, что Атсуму следовало открывать его. Познавший Ханамаки Такахиро наверняка познал и ад, и, пусть Атсуму и считается по праву худшим из близнецов, Суна искренне желает ему только добра. Добро Сакусы до сих пор состояло только в бесплатной раздаче масок и антисептика. Возможно, он ещё купит Атсуму что-то из Cartier. Суна делает глубокий вдох, присаживаясь на пол напротив Сакусы, пока тот показывает Атсуму что-то на своем телефоне. Тёплая улыбка, мягкий взгляд. Даже касание пальцев сквозит чем-то щемящим и сладко-нежным. Выдыхает. Ошибся. — Киёми-кун умеет быть просто обворожительным, — щебечет кто-то у входа. Куроо Тетсуро пропускает вперёд Киту. — Я пытался сделать что-то похожее и со своими волосами, — продолжает он, — но только распугал всех кошек в округе, — кивает, — включая Кенму. Сакуса целится одной из тряпок и попадает в пятно у ног Куроо, спрашивает: — Как Ойкава? — Скоро выпишут, — Куроо усаживается на полу возле Суны. — Холодно так сидеть. Не рекомендую. — Согласен, — Кита машет бумажными пакетами, — пойдём в гостиную, я купил поесть. — Я тебя из окна не увидел, — Суна косится на Куроо. — О, я заехал только что, — объясняет Куроо и подмигивает Атсуму. — О моей машине мечты расскажешь позже, — ворчит Атсуму. — Еда. Хочу нажраться. Куроо рассказывает о практике в Мацудзаве, прогнозирует открытие границ и новый этап войны. Жалуется: в обходы входит также и посещение Ойкавы, разговаривать с которым практически невозможно. Врачи, говорили на курсе, должны оставаться хладнокровными, и Куроо преуспевал в этом вплоть до того дня, пока не столкнулся лбом с личной трагедией бывшего одногруппника. И вообще — бывшего. — На следующей неделе возвращают часть военных, — сообщает он. — Ещё через неделю на границе установят телекоммуникационную станцию, так что скоро можно будет чатиться с Акааши где угодно. Его, правда, продержат до конца года. Пока что ждём Сатори и Савамуру. От Осаму что-то слышно? — Куроо смотрит сперва на Атсуму, затем на Суну. — Судя по вашим лицам, не скоро. — Пока неизвестно, может, как и Акааши, — Атсуму пожимает плечами, уплетая лапшу. — Ощущение, что мы тут скорее подохнем, чем снова увидим его. — В любом случае, сейчас он в безопасности, — замечает Кита. — Очень не хочется спорить с тобой, но я бы так не сказал, — Суна поднимает взгляд с пустой тарелки на Киту, — некоторые из солдат до сих пор подрываются. — Разминировать территории за месяц невозможно, — Сакуса перекладывает на тарелку Атсуму свой онигири; от заколки он, видимо, решил не избавляться. Или просто забыл о ней. — Но если Осаму остаётся в определенной точке, а не перемещается с одного города в другой, всё должно быть в порядке. — Он уже вторую неделю в одном городе. Спит на земле и ест клей, — Атсуму хватает палочками треугольник онигири и крутит им у себя перед носом. — Рис? — уточняет Куроо. — Рис, — кивает Кита, чему-то улыбнувшись. Суна даже знает, чему. Суна, наверное, знает обо всём, что хоть как-то связано с Осаму. И даже с Атсуму. Знает, что первое блюдо из риса, приготовленное Саму ещё на втором году старшей школы, все дружно назвали клеем. Знает, что первой любовью Саму была его одноклассница, которая в итоге оказалась мальчиком. Знает, что Саму готов продаться за одни только поцелуи в плечи. Он отвлекается на громкий стук в дверь. Кита выходит открыть, и Суна узнает доносящийся из коридора голос. — Я пытался притащить Вакатоши, — объясняет Матсукава, — но вместо него у меня с собой бутылки вина. Он останавливается у дверного проема и кивает всем. Задерживает взгляд на Сакусе и улыбается. Делает это совершенно отвратительно, сам выглядит уже слегка пьяным. Суна даже готов поверить, что Матсукава успел выпить. Кажется, не один Сакуса давал обет встречаться с придурками. Ханамаки Такахиро взял на себя обязательство засунуть язык в рот каждого японского Франсуа Арно. Суна прикрыл глаза и почти начал молиться. Пусть здесь окажется Саму. Как тогда, на Исигаки. Закроет дверь, и останутся только двое. На всю Японию, на весь континент. Вместо Саму на широком кресле возле Суны устраивается Матсукава. Становится тесно, и Суна даже готов отсесть на пол, только Кита не разрешит. Тогда Суна сжимает в ответ внезапно протянутую ему руку — Матсукава улыбается не так страшно, как улыбался Сакусе, и от него всё-таки несёт алкоголем. — Атсуму меня обожает, — говорит Матсукава шёпотом. — Страшно представить, во что бы превратился Сакуса, останься он с Ханамаки, — отвечает Суна ещё тише и достаёт смартфон. Фотография с Матсукавой получается такой же, как его улыбка. Суна пересылает фото Атсуму — по незамедлительной просьбе Матсукавы. — Кто сказал Ойкаве про Ивайзуми? — интересуется Кита у Куроо, но тот пожимает плечами. — Он узнал ещё на фронте, — Сакуса продолжает перекладывать на тарелку Атсуму бесконечный запас онигири. — Вот и перестал беречь себя, — Матсукава тянется за бутылкой, — за что будем пить? — За то, чтобы ты помыл руки и соблюдал дистанцию, — Сакуса кивает на Суну. — Сейчас такое время, можно и без рукопожатий обойтись. — Видишь где-то лишний стул? — хмурится Матсукава. — Лишнего стула нет, — Сакуса ставит свою тарелку на журнальный столик перед диваном, — потому что никого не ждали. — Меня позвал Куроо, — рычит Матсукава. — Прости, Кита, — Куроо трёт переносицу, — всем сейчас тяжело, знаешь. Кита на это не отвечает, только смотрит на Атсуму выжидающе. — Пойдём, — Атсуму поднимается, удерживаясь за колено Сакусы, и направляется к Матсукаве, — в ванную. Суна доедает свою порцию онигири и уже тянется к тарелке Атсуму, как отвлекается на вибрацию. Сакуса передаёт Суне телефон Атсуму: — Осаму. Суна тут же принимает звонок. — Саму, — выдыхает он шепотом и выходит на балкон через кухню. — Любимая, — хрипит Осаму, — я приболел. — Что с тобой? — Простыл. — Разговариваешь как-то, — Суна облокачивается о перила, — странно. — Вот как, — Саму замолкает. — Думаешь, это как-то связано с тем, что мне не хватает трёх зубов? — Теперь уже трёх? — смеётся Суна. — Четвертый на очереди, но я, конечно, мечтаю добраться до стоматолога. Было бы круто попасть к нему раньше, чем увижу тебя. — Обижаешь, знаешь ли. — Как сказать. Ты ведь не откажешься от меня? Я и без зубов лучший Мия, — теперь смеётся Саму, — знаешь ли. Суна готов поверить в бога прямо сейчас. — Я молился, чтобы ты забрал меня отсюда, — Суна оглядывается через стеклянную дверь на пустую кухню. — И вот. — Всё-таки «бог — гей», да? — Тебя там никто не слышит? — Я в лесу. — Жуть. — Отвезу тебя в Аокигахару, когда вернусь. — Только об этом и мечтал всю осень, — Суна растирает свободной рукой плечо. Надо было захватить с собой куртку. — Ты, значит, Атсуму звонишь первым? Я у тебя второй. — Третий, — поправляет Саму, — до тебя ещё собака Арана, которая орёт мне в трубку признания в любви. — Уверен, она ждёт тебя больше, чем кто-либо, — оборачивается на слабый стук по стеклу. Суна нашел бога в голосе Саму. В отблеске фар на оконном стекле. В стакане вина, в голых стенах. В картинах из золота и травы. В осени, полной смерти и грязной земли. В завоёванных городах и военной форме. В клейком рисе и антисептике. Суна хотел только трогать Осаму и слушать его рассказы. Впиться в адамово яблоко, стать частью далёкой вселенной из воска и тихих молитв. Увидеть его живым и горячим — целовать подбородок и щёки. Расшифровывать тайный код из нескольких букв, что сводились — отчаянно, неизбежно — к «люблю». — Спасибо, — шепчет он, когда Кита передаёт ему куртку, — слышишь, обо мне тут заботятся ещё. — Атсуму совсем о тебе забыл, да? — Саму притворяется недовольным. — Имя новой миссии твоего брата — «Киёми-Киёми», — Суна ловит взглядом взобравшуюся на дерево кошку, надевает пуховик, — но он обо мне не забывает, правда. Не думал, что когда-нибудь скажу это, — театрально вздыхает, — но я доволен Атсуму. — Он купил тебя? — Атсуму не умеет торговаться. — Тсуму мог бы заплатить без торгов, — настаивает Саму. — Я приеду и разберусь там со всем. Вы где сейчас? — Мы у Киты. Тут ещё Сакуса, Матсукава и Куроо. — Пьёте. — Пытаемся. Кита звал нас помыть полы. — Ты с Матсукавой не дружи. Он плохой мальчик. И Куроо тоже. — Как сказать, — Суна разглядывает лого «Nothface» на рукаве куртки. — Сложно винить человека, один друг которого погиб два месяца назад, а другой изводит себя на больничной койке. Мастукава мне, конечно, не нравится, и, думаю, его в чём-то доводит этот странный чувак, ну, Ханамаки Такахиро, — Суна вслушивается в хриплый смех на другой стороне линии, — забыл, о чём я. Короче, я люблю тебя. — Боже. Я люблю тебя, Суна Ринтаро. Я люблю тебя и ужасно хочу увидеть твоё лицо. — Не думай, что я запла́чу в трубку. — Ты купил кольцо? — Два кольца. И презервативы. — Я люблю тебя, люблю тебя, Суна Ринтаро. Я люблю тебя.

03.02.2019

— Каждый год в Сэцубун мы бросались в папу белой фасолью, — вспоминает Осаму. — Мама даже надевала на османтус сушёную рыбью голову. — Изгоняла демонов, хотя изгонять надо было вас, — поддевает Суна и фотографирует. Мия подошли бы на роль злых духов в мамэмаки. Суна и сам не понял, как его угораздило не избавиться от них за все эти годы. Он ведь даже и не пытался. — Демоны вон! Счастье в дом! — кричит Атсуму, когда Суна делает уже, наверное, двадцатый снимок. Саму отказываться от традиций не собирается, поэтому прямо сейчас они пройдут через всю Гинзу к Цукидзи Хонган-дзи. Атсуму мечтал посмотреть на изгнание чертей в храме, Саму поддерживал его целиком и полностью. Прошлой ночью Суна согласился участвовать, потому что, по правде, первое: его и не особо приходилось уговаривать, второе: Саму всё-таки уговаривал, пока брал в рот. — У тебя такое лицо, Сунарин, будто думаешь о чём-то неприличном, — Атсуму хватает Саму за локоть и позирует для фото. — Просто вспоминаю, как твой брат мне отсасывал. Атсуму кривит рот и уходит дальше, в толпу. — Ещё только третий час дня, Ринтаро, — возмущается Саму. — В это время ты мог бы думать о моих прекрасных такояки. — Ничего не могу с собой поделать. Всё, о чем я могу сейчас думать, это твой член. Саму улыбается, смотрит в небо. Прямо сейчас это чувство любви кажется Суне буквально раздирающим всё нутро. Он берёт Саму за руку и говорит: — Сколько будет дважды два? Прямо сейчас Суна готов поклясться, что ответ — четыре. Но появляется Атсуму с тремя масками о́ни, и Саму шепчет привычное «пять». — Вы уверены, что мы дойдём до храма? — Атсуму надевает маску и показывает на представление неподалёку. — Здесь тоже можно посмотреть мамэмаки. Саму сжимает ладонь Суны крепче. — Ты ведь понимаешь, что скоро мы тебя бросим, Тсуму, — напоминает он. Атсуму протягивает Суне маски, пожимает плечами и сливается с толпой. — Не надевай это, — просит Суна, — я хочу смотреть на твоё лицо. Саму смеётся и всё равно прячет лицо за маской. Суна никогда не шутит, если приходится говорить о любви. Прямо сейчас Суна смотрит на Саму в уродливой маске и не может понять, правда ли это всё. У них с Саму есть список любимых фильмов, в первых рядах — «Одинокий мужчина». У Суны из головы не выходит фраза о том, что возлюбленные — как автобусы; пропустишь один, и всё равно приедет следующий. Это ведь глупости. Осаму — последний маршрут, до конечной. Суна хочет верить в это. Он хорошо знает, что такое жизнь. Знает: может произойти что угодно. И всё же — прямо сейчас Суна верит и любит, потому что это единственное, на что он способен — рука в руке и невинный шёпот. Дважды два — это отблески на стекле. Розовое вино в холодильнике. Старый клетчатый плед. Мокрые поцелуи поутру. Led Zeppelin и Gojira. Дважды два — это бог, в которого Суна не верит. Это смех за маской. Цветы в бутылках. Как там было у Паланика? Everything is a copy of a copy of a copy. Даже лицо Осаму — это копия копии его лица. И равняется двойке, помноженную на ещё одну двойку. Суна всё-таки надевает маску. Прямо сейчас он — среди сотен людей, под праздничное дребезжание, с небом, скатившимся с плеч Атланта на его собственные — он пытается заглушить что-то жёсткое и болезненное под рёбрами. Он любит, и это страшно. Он любит Осаму, и это невероятно. Невероятно страшно. — Ринтаро, — зовёт Осаму, — ты завис. Пойдём. — Я всё ещё думаю о твоём члене, — говорит Суна чуть громче, чем следовало. Им хватает двух представлений, чтобы окончательно потерять Атсуму. В такие моменты математика берёт своё — пять переходит в четыре. Земля вертится вокруг своей оси, и единственное, что имеет значение в Млечном Пути — это пачка гондонов. Суна снимает маску, пытается вывести Саму из толпы. — Я хочу тебя, — говорит он куда-то в шею Саму, — сейчас. Просит: — Сними эту маску. Саму послушно приподнимает маску, и та остаётся торчать на макушке. Линия губ, очерченная жуткой нежностью. — Ты должен думать о такояки, — повторяется Саму. Суна кивает и тянет Саму к проезжей части, чтобы поймать такси. Город бросается им в лицо через окна машины, проносится мимо, и единственное, что могут себе позволить оба — дрожащая, липкая тишина. Молча расплачиваются за проезд, молча доходят до подъезда, молча вдевают ключ в замочную скважину. Суна не понимает, чьи это руки. Что они делают. Как. Всё получается машинально, маска Саму всё ещё на макушке, свою Суна потерял, в прихожей бутылка с увядшими розами, пальцы на пряжке ремня. Суна целует Осаму в обе щеки, пытается что-то сказать, но язык сперва не слушается, после — пихается в жадный рот. Суна опускается на колени — потный, обутый, в пальто, — тянет джинсы Осаму вниз и целует пах. Он пропал. Он давно пропал.

26.12.2020

Суна смотрит на опухшее лицо Атсуму, шумно тянет ртом воздух. — Ты плачешь. — Ты тоже. Сакуса протягивает каждому по салфетке. Суна игнорирует и отходит к сетчатому ограждению. Опускается на колени, хватаясь за волосы. Он любит Осаму, и это невероятно страшно. Наблюдает за тем, что творится за металлической оградой: военные выходят из длинных автобусов, в масках, в форме, самые счастливые и самые несчастные, проходят через главный вход. Выискивает Осаму. Не находит и опускает взгляд. Осаму повезло остаться без зубов. Осаму повезло остаться живым. Суна встаёт, когда его зовёт Сакуса. Осаму, тонущий в военной форме, исхудавший, в голубой медицинской маске и с отросшими чёрными корнями, раскрывает объятия, в которые тут же бросается Атсуму. Суна идёт на протянутую в приглашении руку Осаму и обнимает их с Атсуму. Дважды два — это пять, да?