Омут

В детстве он однажды свалился в колодец. Каменные, казавшиеся абсолютно черными стены давили, почти физически, с каждой секундой смыкались все сильнее, будто тот самый туннель в неизвестность, о котором шептались впечатлительные женщины, — и призрачным, невозможно ярким светом горел вдалеке пятачок голубого неба. И только вода поддерживала его, холодная, практически ледяная, она быстро стала единственным другом в этом непроглядном мраке одиночества, ощущалась тепловатой — и билась, билась о немеющее тело, ежесекундно напоминая о своем присутствии. Потом ему объяснили, насколько обманчивым было это впечатление, рассказали, что именно вода и представляла для него главную опасность. Он запомнил — но поверить так и не смог. И с тех пор колодцы неизменно притягивали его, пустынным миражом, затягивающим бездонным омутом, — стоило лишь услышать знакомый игривый плеск, чуть-чуть наклониться над каменным бортом и увидеть клубящийся мраком темный туннель. Теперь эта же манящая непознанным тьма горела в глазах Диего. На ярком солнце белели скатерти — свободные от повседневных обязанностей рабочие пытались разобрать приготовленные для несостоявшегося праздника столы и разную утварь, но, разумеется, не могли это сделать настолько быстро, — мирно шелестела густая листва, легкий ветерок время от времени привычно доносил до господского дома дальнее ржание лошадей — а в обычно напоминающих горячий жидкий шоколад темных глазах зияла безжизненная холодная пропасть, с каждой секундой становившаяся все глубже. Керубин не представлял, где дон Диего умудрился так напиться, что его пришлось тащить к дому на руках. Конечно, в домашнем баре полно самого разного и по большей части весьма крепкого алкоголя, ну так тот бар в гостиной, а не в лесу. Впрочем, сегодня все представители семейства Бланко столько бегали туда-сюда, что уследить за ними, а уж тем более за тем, что было у них в руках, не представлялось возможным. Свадьба не состоялась и теперь уже не состоится никогда, покойный муж доньи Алисии, он же — брат, с которым у дона Диего и без того всегда были сложные отношения, воскрес из мертвых — вполне достаточно, чтобы, помахав рукой отчалившим в Тринидад родственникам, напиться в хлам. И так ли уж важно, когда, где и чем? Из всех возможных безумств это, пожалуй, было наиболее безобидным. Хотя Бласина и сеньорита Айде так не считали и развели суматоху едва ли менее впечатляющую, чем та, которую устроил воскресший Амадор. Диего, так и не отключившийся до конца, реагировал на их квохтанье то вяло, то, наоборот, удивительно буйно, и, когда его все-таки водворили в спальню и буквально сбросили на кровать, Керубин решил задержаться на несколько минут и дождаться однозначного сна. На всякий случай. Он не знал, чего именно опасается, но смутно чувствовал некую неправильность происходящего, не связанную с дневными событиями, а развивающуюся прямо здесь, сейчас, под беспокойно опущенными веками, в судорожно сжимающихся пальцах и конвульсивно подрагивающих конечностях. От Диего пахло лесом, вечерней росой, обещающей грядущий рассвет, потом и кукурузным самогоном. Знакомые, почти родные запахи, каждую неделю сопровождающие расцвеченный огнями костров закат. Шумит лес, блестят звездными переливами капельки осевшего на траву тумана, и веселое синее пламя бежит по мутноватому озерку в огромном чане — нехорошо, конечно, но на подобные вольности нормальные хозяева испокон века смотрят сквозь пальцы, лишь бы утром ни у кого не дрожали руки. А у не нормальных люди даже при нынешней безработице не задерживаются. Дон Диего с работниками всегда держался просто, шутил, пел и, случалось, пил приготовленное на скорую руку сомнительное пойло, нисколько, и не без оснований, не опасаясь за свой авторитет. Но такой, помятый, осунувшийся, в грязной рубашке и покрытых зелеными пятнами травяного сока джинсах, он как никогда казался совсем-совсем своим. А в комнате все сильнее пахло кукурузным самогоном, будто спящий недавно просто вылил его себе на голову прямо из чана в каком-то пьяном угаре. У Керубина даже мелькнула мысль утром как следует пропесочить придурка — и только потом он вспомнил, что видит не одного из своих ребят, а патрона. А тот его тоже видел. Утопленное в полушку лицо чуть повернулось, и с него сверкнул черный немигающий глаз с расширившимся, невозможно ярким зрачком. Керубин не раз наблюдал, как этот взгляд мечет громы и молнии, безмолвно распекая чью-то недоработку или нерасторопность, хотя это и случалось довольно редко. Сейчас в темной глубине сумасшедшим водоворотом клубился вакуумный, засасывающий все вокруг, и изнутри, и извне, способный поглотить всю вселенную мрак, — и лишь крохотная точка на краю радужки зрела сухой смертоносной молнией. Словно тот самый свет в конце туннеля, вопреки оптимистичным надеждам обернувшийся ненасытным разрушительным огнем. — Диего… — осторожно позвал Керубин. И тут же с громким стуком сомкнул челюсти. Он часто ошибался мысленно, то с ученической педантичностью вставляя положенное «дон», то, сдавшись сладким наивным словам и собственным желаниям, все-таки сбивался на имя, но никогда эта вольность не одевалась в слетающие с языка звуки. А Диего, между тем, приподнялся, опираясь на ладони, встряхнулся по-собачьи — и вдруг стремительно спрыгнул с кровати и рванулся вперед. — Мерзавец! — Первый нетвердый шаг закончился встречей со столиком, моментально свалившимся на пол, будто испугавшись клокотавшей, вырывающейся из тела с каждым движением ярости. — Ублюдок! — Удар рассек воздух, Диего согнулся почти пополам, но тут же выпрямился, вскинул полностью затянутые тьмой глаза и пошел дальше, словно чуявший кровь и биение чужого пульса хищник. — Какого дьявола ты вернулся?! Керубин не успел решить, что делать: Диего налетел на него раньше, словно скорости движения не мешал разлитый в крови алкоголь, или просто жажда добраться до белеющего в темноте тела оказалась сильнее, хотя это был и не тот человек. Впрочем, ему сейчас, похоже, было все равно, кого калечить. Удары сыпались градом, куда менее мощные, чем можно было бы предположить по яростной стремительности движений, и куда менее точные. Порой случайно попадающие по собственным ребрам или животу — и как раз тогда, кажется, вызывающие хотя бы мимолетное удовлетворение. Именно поэтому Керубин, изловчившись, обхватил Диего, прижимая его руки к корпусу, и постарался сцепить за его спиной пальцы — не самая простая задача, учитывая ширину его грудной клетки. Диего вырывался, яростно, но нелепо — все-таки был сильно раскоординирован алкоголем, — кидался то к окну, бормоча что-то о сарае, в котором были заперты ружья, то к двери, вспоминая про идеально заточенные ножи, но Керубин так и не понял, куда тот намеревался направить оружие, доведись до него добраться. Наконец Диего затих и даже обмяк, словно задремал — колени подогнулись, голова опустилась на чужое плечо, и руки в поисках опоры обхватили чужие бедра. Керубин попытался чуть приподнять его и дотащить до кровати, но от первого же движения Диего приоткрыл все такие же темные глаза — провалы опасных манящих колодцев, со дна которых все тем же игривым плеском, словно песня сирены, звала могильная мерзлота. — Холодно, — пробормотал он. Он и в самом деле дрожал, тело все сильнее сотрясалось, будто под электрическими разрядами, конвульсивно скрючились пальцы, и кожа, как под воздействием реальной гипотермии, стремительно меняла оттенок. Керубин, всполошившись, быстро повалил Диего на кровать, раздел его, разделся сам. Он делал все, что нужно, благо это умел, а в виски знакомо — единственным компаньоном во все сгущающейся тьме одиночества — билась какая-то жидкость. Кровь, разумеется, — но она казалась ледяной колодезной водой, по которой, вопреки законам физики, начинали бежать синие всполохи спиртового пламени. Диего дрожал под растирающими его тело руками, потом успокоился, затих в крепком объятии и даже слегка засопел, наконец-то засыпая. Керубин попытался отодвинуться, но его не пустили. Диего рванулся следом, вцепился в него, как утопающий в обломок мачты, так же жадно, давяще и безнадежно, пригибая к земле — или ко дну, затягивая в затухающий водоворот, именно сейчас, из-за лихорадочных панических движений грозящий закрутиться с новой силой. — Не уходи, — попросил Диего. Он не открыл глаз и вряд ли сам понимал, за кого цепляется, с кем разговаривает, с Алисией ли, или с братом, или просто с кем-то, с неким абстрактным фантомом, по прихоти судьбы обретшим кровь и плоть. Но захват его рук становился все более жарким, все более походил на пусть грубую, но ласку. А потом он все-таки открыл глаза, теперь полностью черные, и повторил: — Не уходи, Керубин. Керубин не знал, что заставило его замереть на месте: неожиданно прозвучавшее имя или быстрые, становящиеся все менее двусмысленными прикосновения. Он никогда ни о чем таком не думал, хотя честнее было бы сказать, запрещал себе думать, как много лет запрещал слишком низко наклоняться над бортиками колодцев. Сердце лихорадочно билось в горле, потом падало в живот и ниже, снова подскакивало вверх — и именно эта сумасшедшая пляска едва слышно наигранного ритма вероятности, а вовсе не сомнительное будущее, которое еще может и не наступить, вызывала животный, инстинктивный страх. А Диего гладил его плечи, ласкал грудь, зажимая пальцами соски, — и настойчиво прятал глаза. А потом, вцепившись в волосы, запрокинул ему голову, поцеловал подбородок и губы, стремительно и жестко раздвигая те языком, и, чуть отодвинувшись, все-таки взглянул ему в лицо. Зрачки пока еще выделялись на фоне темнеющей радужки — и казались пятачком закатного неба, едва различимым со дна все-таки вернувшего свою упущенную добычу колодца. А через мгновение все заволок плотный, откровенно пьяный туман, зрачки погасли, сдаваясь темной страсти, — и Диего одним сильным движением перевернул Керубина на живот и с голодным звериным стоном подмял под себя, накрыл собой, все-таки утопил обломок мачты во взметнувшемся водовороте, выигрывая у коварной воды спасительные сантиметры. Его твердый член удобно устроился в расселине между ягодиц, и Диего лихорадочно терся плотью о плоть, будто во сне или в видении, и по-прежнему заполошенно давил руками на лопатки. И лишь уверившись, что выплыл, выжил, пережил, он переместил руки ниже, быстро развел в стороны горячие полушария и толкнулся скользкой от выделившейся смазки головкой в анальное отверстие, одновременно жестко натягивая на себя покорное тело, ломая сопротивление мышц. И победно зарычал, тут же кончая, и выгнулся так сильно, будто из спины вытащили позвоночник, будто одержимый во время обряда экзорцизма. И бьющее в его тело семя показалось Керубину ледяной колодезной водой, завершившей свой обманный маневр и накрывающей его с головой.

* * *

Керубин смог подняться и одеться, но до дома не дошел — отключился на диване в гостиной дома Бланко. Утром его разбудил возмущенный крик Бласины. И, видимо, не его одного, потому что он еще даже половину привычной повести о своих прегрешениях не выслушал, как появился Диего. Страдающим от похмелья тот не казался — только в глазах осталась мутная плотная одурь, похожая на поднявшийся перед морозным днем туман. — Все в порядке, Бласина, иди, — велел он. Потом, усевшись на низкий стол, провел рукой по лицу, убирая от него спутанные волосы, поднял голову и, глядя в лицо Керубину открытым, спокойным, честным, своим обычным взглядом, сказал: — Спасибо. Я вчера так напился, что мог и за ружье схватиться. Я ничего не помню, — добавил он тут же, видимо, удивленный выражением лица собеседника, — даже как ты меня удерживал. Просто на спине и плечах остались синяки, а ты — остался здесь. Я сделал выводы. — О, — только и смог выдавить Керубин. У него не было времени обдумать случившееся, да он и не был уверен, что хочет это делать. — Я сейчас пойду в поле, — поспешно сказал он, пока не прозвучали вопросы, на которые придется отвечать. И, вероятнее всего, врать. Чего не хотелось бы, ибо алкогольная амнезия может развеяться хотя бы смутными видениями. — Сеньорита Айде, по-моему, еще не выходила из комнаты, но сомневаюсь, что она спит. — Никакого поля, — хмыкнул Диего, поднимаясь. — Отдыхай, Керубин. Удержать меня вряд ли было проще, чем взбесившегося коня. Он почти сразу скрылся в коридоре, ведущем в комнату Айде, а Керубин перевернулся на бок — все тело болело, и снаружи, и внутри, — пытаясь заставить себя встать, пока не вернулась Бласина, но особенно сильно стараясь ни о чем не думать. А перед глазами стремительно смыкался ведущий в вечную темноту туннель — и билась, билась в виски ледяная колодезная вода.

Конец