Новая жизнь

***

      Мне просто нужно немного любви… и теплоты. Поэтому единственное, что от тебя требуется так это побыть моим лекарством. Ведь мне так сложно жить и в боли, и в разрухе, когда душа сгорает, синим вечным пламенем. Этот огонь меня губит то, быстро проникая под вены находя самые уязвимые места то, медленно убивая всё тем же огнём правда, уже мои сильные стороны, благодаря которым я живу и до сих пор пытаюсь бороться. Но даже так мне тяжело и жить, и говорить, и чувствовать весь этот сгусток непонятных и душащих чувств, которые как мозоли могут появиться при сильном трении. И чем сильнее это трение, тем больше мои мозоли. Но даже если я их и проткну иголкой или вовсе оторву кожицу и выпущу наболевшую жидкость — мои слёзы — то всё равно это рана будет заживать безмерно долго и безбожно болезненно. Поэтому я и нуждаюсь в твоей помощи и поддержке. Нет. Мне не нужны твои слова утешения или что-то еще, поскольку они для меня ничего не значат. Причём уже давно. Настолько давно, что я потерял счёт времени. Я знаю и прекрасно понимаю тебя, что ты хочешь у меня что-то спросить, но каждый раз ты останавливаешь себя. А ещё я до чертовщины благодарен тебе, что ты всё-таки молчишь. И это самое молчание для меня, как глоток свежего воздуха. Я знаю, как тяжело тебе сдерживаться. Но всё равно, как бы тебе не было любопытно, твой рот всегда молчит, а душа понимающе кивает и принимает меня целиком со всем дерьмом, которое у меня есть. И я на самом деле тебе безумно благодарен намного больше, чем кому бы то ни было.       Порой мне в голову лезут неприятные мысли, и я начинаю размышлять о том, чтобы со мной случилось, если бы мы не встретились. А ты… думаешь ли об этом? Но, вместо того чтобы гадать я мог бы у тебя напрямую спросить. Ты бы обязательно ответил, как всегда, отвечаешь. Вот только я не спрашиваю, а ты всё также молчишь. Молчание — то самое молчание, которое мне нравится — только рядом с тобой. Эта тишина не душащая и не страшная и уж точно не такая раздирающая душу в клочья, которая была у меня когда-то давно. Но ведь это было до того, пока я не встретил тебя. Сейчас я люблю тишину. Эта хорошая тишина. Она прекрасна, потому что в ней есть ты. Не знаю, с кем-нибудь ассоциировалась ли ещё у меня такая тишину когда-нибудь с людьми, не могу ответить, потому что не помню, да и не вдавался в прошлом я как-то в такие рассуждения. А вот сейчас могу сказать: тишина, которая есть между нами, она по-настоящему волшебна, потому что принадлежит, только нам двоим. Мы живём в ней. Нам хорошо с ней. И если ты счастлив, а ты счастлив, я чувствую это, по-твоему, мирному и расслабленному дыханию. И, по-твоему, молчаливому рту, который порой открывается, словно рыбка на воде, хватая ртом воздух, только ты делаешь это так тихо, но всё равно я слышу твоё дыхание и глубокий выдох. Я не против того, что ты молчишь. Поскольку чтобы тебя понять, мне язык и слова не нужны, потому как я понимаю тебя всей своей душой. И в данный момент моя душа принадлежит тебе, как и твоя мне. Я знаю, ты сразу это понял. И только мне понадобилось некоторое время, чтобы это осознать. Так даже лучше, потому как время помогло мне всё расставить по полочкам и понять себя целиком, пусть со временем, но всё же понять.       Знаешь, а ещё я порой думаю, как бы сложилась наша жизнь, если бы мы не нашли друг друга. Ты знаешь ответ на этот вопрос? Да… или нет? Я бы спросил, но зачем?.. Потому что ответ и так лежит на поверхности. Мы оба прекрасно знаем, что было бы с нами по отдельности. Об этом люди обычно говорят только одним словом, причём самым нелюбящим и некрасивым я бы сказал устрашающим: «Смерть». Но давай не будем говорить о плохих вещах. Потому что мы же решили об этом не вспоминать, так ведь? Вместо этого мы собрали все ненужные, старые и до боли причиняющие неудобства и натирания, как новая маленькая и совершенно не по размеру обувь: воспоминания и чувства, взяли и выкинули в мусор. Поскольку именно там им и место — в урне, так как это мусор. А что нужно делать с прогнившим до белых червяков и воняющим чем-то нечеловеческим мусором? Правильно… выкидывать. Ведь ты сам меня этому научил; а научив меня чувствовать и жить — я спас тебя, как и ты меня. Я точно также выкинул ненужный мусор из твоей жизни, который прогнил давным-давно до самых глубин и души, и всего тела. И знаешь, что самое прискорбное было для меня так это то, что это было именно твоё тело с твоей душой. Мне так жаль, что я нашёл тебя слишком поздно, честное слово, сердце умирает каждый раз от воспоминаний о том, каким ты был. Почему вот так всегда страдают только те, кто больше и сильнее любит, отдаёт и выворачивает свою душу наизнанку чужому человеку. А когда приходит время её забирать, то получают не просто разодранную и истерзанную на миллиарды частиц душу, будто побывавшую в мясорубке, а самую что ни на есть половую грязную и до огромных и ужасающих дыр — тряпку. И то не факт, что многие люди способны забрать назад свою душу и полностью восстановить её по кусочкам, словно по инструкции, как мы собираем железный конструктор. И те самые дыры, которые так тяжело штопать даже на самой дорогой швейной машинке потому, что ткань настолько истощена, порвана и затёрта, что от неё практически ничего не осталось. И единственным способом, которым можно восстановить тряпку так это, только пришить заплатки, причём для кого-то лучше с обеих сторон, потому что душа на самом деле настолько ранима. Правда, не у всех. Потому как многие люди умеют хорошо носить маски. Но даже самая дорогая и первоклассная маска может треснуть в любой момент, потому что ничего не вечно. А уж если говорить о вещах, то они в первую очередь не долговечны.       Пожалуй, я, правда, благодарен судьбе, что мы повстречали друг друга. И так же благодарен за то, что ты подарил нам обоим шанс на новую жизнь. Ты раньше часто говорил мне, что мы должны были пройти через это дерьмо, чтобы, в конце концов, получить шанс на настоящую жизнь и любовь. И знаешь, как бы мне не было бы больно в прошлом, если мы в итоге нашли друг друга, то я даже могу сказать: что я благодарен тому дерьму в какой-то мере. Всё потому, что если бы его не было, то сейчас не было бы и тебя. А так у меня есть ты, а я у тебя. Мы оба счастливы, пусть и не так, как могли бы испытывать счастье в прошлом, но мы счастливы по-настоящему и это важно. Важно то, что я люблю тебя и то, что ты жив. И до посинения костяшек на своих грубых руках я благодарен этой дьявольской судьбе и Вселенной, что ты жив. Потому как не будь тебя в живых — я бы давным-давно был бы мёртвым. Мы спасение друг друга я бы добавил что ещё и погибель, но это уже слишком. Но… в какой-то мере это так и есть. Не будь одного из нас рядом друг с другом, то и жизнь была бы недолгой. И потому я могу в полной мере сказать: мы живём. И… если быть честным, то мы оба учимся, словно младенцы, познавать новый мир, который мы вдвоём построили буквально из ничего. Поскольку все чувства, которые были в нас до тех пор, пока мы не встретили друг друга — они уже давно утонули с головой в огне. В том огне, в котором никто и никогда не жил и уж точно не дышал. Но только не мы. Мы ведь борцы. Самые настоящие. Пусть даже, если мы и боремся только благодаря друг другу, но мы ведь боремся! А порой борьба нужна каждому человеку, чтобы понять настоящую сущность жизни, какая она и на цвет, и на вкус. Понять нужно каждому человеку одну-единственную истину: нужно доверять только себе. И только так можно выжить в этом жестоком и скверном мире.       Но, видишь ли, благодаря тебе я заново научился доверять. Правда пока одному-единственному человеку после себя — тебе. Да… всё верно, ты правильно меня понял: я верю и доверяю тебе. Я ведь уже говорил, что мне нужно время, чтобы понять такой очевидный факт, поэтому-то я могу в полной мере сказать своим голосом, а ты наконец-то услышать:       — Я верю тебе, всегда верил, с первой минуты знакомства. Всё потому, что разум не обманешь в отличие от сердца.       Твоё тело как-то слишком сильно каменеет после моих слов, я чувствую, каждой клеточкой тебя чувствую. Ты медленно отодвигаешь недопитый в левую сторону стола белый бокал на котором изображён кот в сапогах из Шрека, я помню, ты сам рассказывал, потому что это твой любимый бокал и именно из него ты любишь пить свежесваренный кофе в турке прямо, как сейчас. Ты смотришь на меня словно испуганно и не веря и вновь не дышишь, задержал дыхание, но продолжаешь глядеть на меня, прожигаешь насквозь своими карими глазами моё уродливое лицо со стеклянными глазами. Смотришь так, как никогда раньше, я чувствую это всем своим нутром. Поскольку кому, как не мне лучше всего чувствовать такое? Я переживаю, что ты задохнёшься, поэтому шепчу в вечернюю тишину:       — Юнги, дыши… не забывай дышать. Вдох-выдох… вот так — молодец…       Я должен извиниться, что огорошил тебя так внезапно; прости за то, что не говорю это вслух. Мне тяжело. Но я знаю, ты меня почувствовал, как и я тебя всегда чувствую. Поэтому прошу тебя ты только дыши. Для меня одного дыши. Как и я для тебя дышу — только для тебя одного — дышу и живу.       — Чонгук… мне же не послышалось? — я знаю, что для тебя действительно неожиданно прозвучали мои слова, как гром среди ясного неба или, как радуга после ливня. Я знаю, тебе не верится. Но я чувствую, что ты мне веришь. Веришь моим словам, так как начинаешь теребить свой слуховой аппарат, будто проверяя, не начались ли у тебя галлюцинации. И я, чтобы подтвердить свои слова и уверить тебя в правильности своих слов, которые ты расслышал, я шепчу всё так же, как и до этого тихо — только для нас двоих:       — Я верю тебе, — и… ты опускаешь свои глаза на мои губы и читаешь по слогам. И только прочитав по губам произносишь шёпотом повторяя за мной же мои слова «я верю тебе», да так тихо, что никто бы никогда в жизни не смог бы расслышать. Но только не я. Так оглушительно громко, как будто ты произнёс эти слова над моим ухом. Слишком чётко и явственно я почувствовал твой голос, его дрожь и его же волнение. Но только это волнение чего-то приятного и до сжимающего тела, да душу в тиски хорошее начало для нас обоих. Потому что и моё сердце начало биться в тысячу раз быстрее, после того как я услышал оглушающий барабан твоего маленького сердца. Я слышу — оно готово выпрыгнуть вот-вот из груди точно так же, как и моё.       А ещё я слышу, как ты начинаешь вставать, отодвигаешь назад металлический стул с мягкой сидушкой на нём, преодолеваешь между нами небольшое расстояние стеклянного стола, подходишь ко мне, опускаешься на колени и замираешь, будто не веря самому себе касаешься меня горячими фалангами пальцев рук. Я отвечаю тебе точно так же, потому осторожно касаюсь тебя и переплетаю с тобой обе руки, соединяя их воедино. Потому что мы с тобой едины. А потом я ощущаю ещё больше кипятка возле наших с тобой ладоней. Всё потому, что ты подносишь их к своим губам и целуешь томительно медленно и до чертовщины долгожданно. Я тоже не отстаю, опустившись на пол, целую твои руки, отдавая тебе точно такую же горячую радость и счастье, то самое — к которому мы так долго шли вместе.       — Не плачь, прошу тебя… Юнги… не надо, мы же обещали друг другу больше не плакать, — отвечаю тебе прямо в ладони и совершенно не замечаю, как по моим щекам, словно по считалочки, точно так же, как и у самого нежного да родного и единственного мне дорогого человека с чёрными волосами начинают течь слёзы.       — Это слёзы счастья, им можно, — шепчешь в ответ и попутно вытираешь с моих щёк горячими и уже немного влажными руками, а потом поднимаешься на ноги, утягивая и меня заодно наверх. Поднял меня, после чего прильнул всем своим телом к моей груди, словно котёнок, и вновь начал плакать, правда, теперь не сдерживаясь в эмоциях и по полной программе пропитывая, как ты и сказал: «Слёзы счастья», — мою серую однотонную футболку своими счастливыми слезами. Да и я не особо медлю, прижимаю тебя ещё сильнее к себе как можно ближе и начинаю внюхиваться в мягкую от шампуня тёмную макушку с запахом чего-то шоколадного и молочного, будто напоминающее детство. Затем точно так же, как льются по твоим щекам горячие слёзы — начинают скатываться и у меня, прямо в твою тёмную макушку столько же счастливых слёз.       — Я люблю тебя, — через свои всхлипы куда-то шепчешь мне во влажную от слёз шею.       — И я тебя люблю, всем своим сердцем, — признаюсь честно, ведь это так и есть.       — Я знаю, но всё равно слышать это своими ушами так… непривычно, — если бы я только мог… я бы всё отдал тебе, чтобы ты разок услышал мой настоящий голос вживую, а не искажённый этим слуховым аппаратом.       — Прости меня, что заставил так долго тебя ждать. Прости, за всё прости, я так часто молчу, когда должен разговаривать с тобой, прости. Я знаю, что ты не злишься, но порой… лучше бы злился, — ты прижимаешь меня крепче и говоришь через нос, что всё «нормально», и я тебе верю, потому что у нас всё «хорошо», «правильно» и уж точно «нормально».       — Тебе не за что просить прощения. Ты ни в чём не виноват, — я знаю, мог бы я тебе так ответить. Но нет. Не хочу и не собираюсь этого делать. Поскольку я всё же чувствую свою вину, поэтому мне станет легче, если я буду просить прощения — пусть и не часто, но в душе каждый день. Я чувствую, ты понимаешь меня, поэтому я и молчу, но порой душа сама на куски так и рвётся, поэтому я и говорю:       — Прости меня, Юнги.       — И ты меня прости, что не всегда иду на контакт, когда должен первым идти. Но… я… просто-напросто боюсь задеть или ранить твои старые раны те, которые затянулись, пусть и не навсегда, но всё же затянулись. Я боюсь… того, что смогу открыть затянувшиеся пружины и ранить тебя, поэтому я и молчу, когда должен говорить тем самым облегчив тебе боль, — ты отрывисто говоришь, всё ещё слегка всхлипывая, но уже, немного успокаиваясь. Я прижимаю тебя всё так же крепко и не даю отступить назад ни на шаг. Как и не даю того, чтобы ты набрал в лёгкие больше воздуха просто потому, что я наклоняю голову, подцепляю твой подбородок своей правой рукой и, приблизившись, вдыхаю свой воздух, отдавая тебе кислород, и только после целую с нажимом. Причём и сильно, и одновременно нежно, только так я могу передать всю свою любовь. И точно так же могу получить то же самое от тебя в ответ. Потому-то ты и целуешь меня со всей страстью просовывая свой язык ко мне в рот: так нежно и сладко, так мокро и невыносимо обжигающе, что сердце давным-давно перестало волком выть, потому что нашло свою истинную пару. Ту пару, с которой мне человечно хорошо жить, как и тебе. И я безумно счастлив, что благодаря мне ты стал живым.       Я слышу, как часто бьётся твоё сердце и потому мне вновь становится страшно. Но я рад, что сейчас оно бьётся из-за счастья и благодаря нам двоим. Поскольку и я тоже задыхаюсь твоим запахом, телом, всем тобой: от макушки до пят не могу тобой надышаться. Мне мало тебя. Всегда мало. И потому продолжаю целовать тебя, как будто боюсь, что ты сбежишь от меня. Хотя прекрасно осознаю, что ни тебе, ни мне, некуда бежать. Потому что помимо друг друга у нас больше нет никого. Я чувствую, что ты уже начинаешь задыхаться, потому как твой стон звучит слишком надрывно. И я готов поклясться, что это самый лучший стон, что я когда-либо слышал. Поэтому я в последний раз оттягиваю твою нижнюю губу и отстраняюсь на несколько сантиметров, чтобы мы оба набрали в лёгкие как можно больше кислорода. Потому как не мне, и не тебе, уже нечем дышать сил нет от слова совсем. Я слышу, как ты часто пытаешься вобрать в себя воздух, даже слегка вздрагиваешь, как будто тебя ударили током. Но я уверен это хороший ток, он не сделает тебе больно. Иначе я бы и сам давно уже умер от своих электрических зарядов. Ты всё так же прерывисто дышишь, а потом обхватываешь моё лицо своими горячими руками и приступаешь осыпать его маленькими поцелуями, шепча до спазма в пояснице красивые слова. Те, которые я никогда и не слышал, а если и слышал, то они были не такими искренними, как из твоих губ.       — Никогда не забывай благодаря кому эти раны затянулись, — шепчу в твоё пылающее лицо прямо, как у самого себя.       Мне становится щекотно от твоих поцелуев, но я всё равно обнимаю тебя и не отпускаю от себя, ни на миллиметр дальше. А ты, закончив целовать моё лицо, вновь прижимаешься разгорячённым телом ко мне и я, ощутив твоё тепло, таю, как самый настоящий шоколад. Я провожу рукой по твоей спине и ощущаю её спокойствие, и от этого мне становится хорошо. Твоя спина хрупкая, но уже не такая костлявая, да и рёбра не выпирают, как выпирали раньше. Я даже могу сказать, что ты поправился, потому как я ощущаю мягкость твоего тела под своими руками и из-за этого начинаю улыбаться. Я слышу, как ты фыркаешь потому, что моя правая рука опускается всё ниже и ниже, доходя до твоей мягкой и до безумия приятной на ощупь попы. Я сжимаю её и чувствую удовлетворение, потому что даже твоя попа стала совершенно другой. Твоё тело стало другим. И я до безумия рад, что оно стало слегка пухленьким. Нет, ты не толстый, ты просто мой пухленький любимый парень, которого я собираюсь ещё больше откормить, пусть и не сейчас, но со временем, ведь тебе так идёт быть таким мягким.       Да и я благодаря тебе неплохо пришёл в норму могу, даже сказать, что я довольно-таки хорошо восстановился после всего того, что было в прошлом. Ты спас меня и не раз. Благодаря тебе я тоже приобрёл хороший оттенок цвета кожи, она восстановилась и стала живой. И что самое важное теперь она похожа на человеческий вид. Ты раньше говорил мне, что я похож на белую смерть, а сейчас уже на хорошо подрумяненную корочку хлеба. И знаешь, всё, абсолютно всё, что бы ты ни сказал, я верю тебе. Я и сам чувствую это, потому что ощущаю в себе небывалые силы рядом с тобой. Да и у меня тоже больше не выпирают рёбра и тебе теперь не больно на меня смотреть. К тому же я больше не слышу, как ты разочарованно и до безумия болезненно вздыхаешь, как вздыхал когда-то при нашей первой встрече. Тем более ты сам затащил меня в качалку. Только из-за тебя я накачал свои бицепсы на руках и кубики на животе. Но… если быть честным, то когда-то ты сам спрашивал разрешение потрогать мои руки и тело, и мне безумно нравилось ощущать твоё обжигающее прикосновение на своём теле. Потому-то я и стал каждый день качаться. Я без конца горд тем, что именно ты послужил толчком, чтобы я заново научился жить и делать элементарные вещи. Именно благодаря тебе я стал тем, кем являюсь сейчас.       — Юнги… — я только хотел попросить тебя, но ты, как будто прочитал мои мысли, сам протянул свою ладонь и взял мою левую кисть за руку, прикоснулся к своему лицу и начал водить моими горячими пальцами левой руки поверх своих по своему лицу, очерчивая каждый участок не пропуская, ни одного миллиметра. Ты проходишься по своему небольшому носику, по милым пухленьким щёчкам, маленькому подбородку, потом медленно ведёшь к скулам, затем чуть выше поднимаешь пальцы к бровям, очерчиваешь каждый изгиб по очереди. И только потом ты возвращаешься к моим любимым глазам. Они у тебя закрыты, но я отчётливо чувствую твоё глазное яблоко и, то, как оно выпирает. Затем ты медленно опускаешь совсем немного вниз мои фаланги пальцев рук, тем самым даёшь мне ощутить свои редкие чёрные ресницы и я, вновь, в который раз ощущаю сжавшуюся в клочья свою душу от трепещущей нежности, твоей нежности и заботы. Той, которую я приобрёл только с тобой. Твоё лицо прекрасно, ты весь прекрасен. И даже, невзирая на то, что я знаю вдоль и поперёк все твои изгибы и изъяны на твоём теле мне, всё равно будет не хвать твоих до безумия горячих рук на моих ладонях. В особенности то, как ты осторожно водишь пальцами по телу и томно рассказываешь мне о своих родинках. Мне всегда будет мало, потому что представлять тебя, и рисовать в беспросветной тьме твой образ так тяжело. Но я стараюсь. Поверь мне. Я стараюсь всеми силами. И знаешь ли, я уверен на все сто процентов, что ты красивый. Всё потому, что только красивые люди и лицом, и сердцем, способны полюбить такого, как я.       Ведь тот я, что был до знакомства с тобой и тот, который предстал перед тобой, совершенно два разных человека, две разные сущности. Вроде бы я мог бы сказать, что я это всё ещё я. Но я не могу так сказать. Тот я, что был видящим и даже симпатичным, несломленным людьми и одним конкретно человеком — совершенно другой человек, которого ты встретил когда-то давно на улице. Это был не я, нет. Это была уродская шутка жизни, которая решила сломать ещё одну человеческую душу и оставить её гнить в человеческой оболочке. Но знаешь, сейчас я могу сказать себе, что я принял нового себя. Потому как ты научил меня любить, за что я бесконечно тебе благодарен — благодарен за всё. За новую жизнь, за чистый воздух, да даже за краски — пусть и не цветные, но в тысячу раз больше, ярче и чувственнее. Я благодарен тебе просто за то, что ты есть. Я так сильно тебя люблю, отчего даже боюсь представить, что же со мной будет, если тебя не станет. Мне тяжело даже мыслить о таком не то что, говорить. Всё потому, что я дьявольски боюсь всего на свете — боюсь даже жить… без тебя…       Поскольку ты собрал меня по кусочкам. Твой голосистый низкий голос будоражит во мне кровь, а твои горячие руки сводят меня с ума. Твой запах давным-давно въелся в мою кожу насквозь и засел там надолго. Настолько надолго, что, даже вымывшись десять раз шампунем и гелем, я никогда и ни за что на свете не смогу выкинуть этот родной и такой любимый запах твоего тела. Твой запах такой чистый и невинный, но такой устоявшийся, словно настоящий дом, который вкусно пахнет. Тот дом, в котором тебя любят, ждут, согревают и самое главное: волнуются о тебе. Всё и многое другое, только ты смог мне подарить закрывая мои огромные дыры в моей не менее громадной и рваной душе. Твой запах для меня лучше, чем тысячу лекарств на этом свете, потому что ты и есть мой дом. Я полюбил тебя. Только тебя. И ты для меня стал всем этим чёртовым миром, без которого я не могу даже вздохнуть. 16.01.2021.