Отсчёт

‘раз. два. три. четыре –’ повторяет про себя чимин, отсчитывая удары жестким кожаным ремнём отца на спине и рукам. каждый вечер заканчивался одним и тем же. отца мальчик не видел трезвым ещё с самых первых дней развода родителей. мать бросила его совсем одного – маленького, испуганного, неуклюжего, будто он был только-только вылупившимся воробушком. он был вынужден терпеть своё существование в качестве ненужной, глупой игрушки, которую родители выкинули, наигравшись в семью. - что тебе, блять, было сказано, щенок? мальчик всхлипывает, быстро закрывая рукой мокрые от слюны и выступивших слез искусанные губы. отец ненавидит видеть слёзы, а ещё сильнее слышать их. его губы сжимаются в узкую полоску, а на руке, шее, лбу выступают вены. пошатываясь, одной рукой удерживает сына, сотрясающегося в немых рыданиях, за выкрашенные в дешевый рыжий цвет волосы. - восемь, - хрипит, проглатывая кровь и сопли, чимин. сегодня отец бил за разбитую склянку, когда-то заполненную крупой, которой теперь на дне кормились мерзкие вездесущие жучки, которые иногда ощущались у чимина под кожей после очередной экспедиции в поисках хотя бы быстрорастворимой лапши на ужин. они копошились и зарывались не только под смуглую, покрытую синяками и порезами, кожу парня, но в волосы, глаза, голову, буквально копошась в мозгах чимина. отец рычит, вскидывая голову мальчика и дергая в сторону, извернув его шею так, чтобы уставится плывущим, неживым, пьяным в дребезги взглядом в бледное вспотевшее лицо сына. он морщит нос, видя, как из глаз и носа парня течёт. заносит руку для очередного удара в область поясницы, заставляя маленького чимина сжаться до размеров атома, на автомате зажмурить карамельные мамины глаза: - смотри на меня, когда я с тобой беседую, тупая ты мразь. твою шлюху-мать научить я не смог, так хоть ты вырастешь человеком с правильными для этого мира понятиями, - шипит отец, брызжа слюной, приближая ремень с тяжелой бляшкой к худому испуганному телу. нет нет нет нет нет нет. почувствовав секундное ослабление хватки, чимин принимает не первую попытку вырваться из крепких рук своего мучителя. резко отпрянув в сторону, он получает смазанный удар в районе бедра, который на адреналине или уже из-за давно приглушённых болью чувств даже не ощущается. отец взрывается, пытаясь ухватить отползающего на четвереньках парня за подранную куртку с явно чужого плеча. чимин вскакивает на ослабших ногах, пытаясь сдержать подступающую желчь из пустого желудка глубоко в горле, в глазах темнеет, но он рывком выдирает себя из пойманной куртки и со всех сил, которые только остались в израненном теле, рвётся к своей маленькой комнате. за спиной – матом орущий, пахнущий дешевыми сигаретами и потом отец – по факту, чужой человек, впереди – потрёпанный рюкзак с кошелечком, наполовину заполненной бутылкой тепловатой воды, раскладной старый, но целый телефон, чистая майка для сегодняшней секции футбола и открытое окно первого этажа. нужно лишь успеть. туша отца под действием алкоголя переваливается тяжело, но стремительно. чимин буквально чувствует вновь занесённую руку над своей горящей от ударов и слов душой. он не оглядывается, двигается рывками, заплетается в ногах, слышит звук отлетевшей в сторону сережки, за которую отец зацепился пряжкой, выдирая чуть ли не вместе с мочкой. силы чимин тратит не на досаду от потери подарка от важного человека, а на стремление наконец избавиться от оков отца. хотя бы на этот вечер. есть. он добирается до комнаты, по пути заваливая узкий коридорчик небольшим книжным шкафом. толкая серую, раздолбанную в щеколде дверь, чимин слышит хриплое сбитое дыхание отца, переворачивающего неожиданную преграду. пискнув от прыти взрослого, чимин судорожно задвигает небольшим ящиком со своими детскими игрушками дверь, это даст ему хотя бы немного форы. быстро выдергивает зарядку, вместе с розеткой, но это становится совсем не важно, когда чимин слышит ломающуюся под напором грузного тела дверь. он быстро хватает почти пустую копилку в виде котика-калико, пихает ее и зарядку в рюкзак, загнанно дыша и судорожно высматривает хотя бы какую-нибудь верхнюю одежду. видит только оставленный вчера свитер на размер больше и, быстро проскальзывая в него, движется к окну. преграды в виде двери больше нет. отец врывается и в два прыжка оказывается рядом с наполовину высунувшимся из окна чимином. со свистом дыша, он тянется дернуть сына за лямку рюкзака, но неожиданно для обоих получает в район солнечного сплетения пыльным кроссовком. - оставь меня! оставь меня, блять, в покое! - надрывно кричит осмелевший чимин через плечо отцу, который уж точно не пролезет своим задом в окно. - я оста-а-влю, только сюда можешь больше не заявляться, маленькая сука! - вполне четко кричит уже давно смелый от количества алкоголя в крови отец, который лезть за мелким ублюдком и не собирается. чимин содрогается в рыданиях и срывается на легкий бег, быстрее не позволяет сковавший страх и синяки на лодыжках. в голове все ещё стоит грузное хрипение папы, отдающее блевотой и затхлым запахом полуподвальной автомастерской, в которой тот работает. перед глазами занесённая в пощёчине ладонь с обручальным кольцом, след от которого, как успел прощупать парень, отпечатался на нежной коже щеки. в ушах звон той блядской сережки, из-за неё у чимина вырывается протяжный всхлип – у него было так мало своих вещей, что после произошедшего стало до смерти обидно за потерю. на эти серьги копили три месяца вдвоем (вместе все равно не хватало, но коробочка с заветным украшением все равно оказалась в маленькой ладошке чимина – как подарок за победу в школьном футбольном матче), горбатясь на складе, вместе передвигая тяжеленные коробки со всяким говном вроде шампуней, сладостей и фруктов. когда чимин особенно уставал, то он всегда настойчиво сажался в угол подсобки с мятно-зелёным украденным яблоком из привезённых коробок. за это чимин всегда дарил усталый, но полный нежности поцелуй в покрытую щетиной щеку, трепля волосы цвета того самого яблока и называя в шутку ‘хорошим мальчиком’. ноги сами ведут к знакомой потрепанной остановке, автобус с которой ведёт прямо к краю вселенной, где в правильный ряд выстроились серые двухэтажки с выцветшей радугой и стихами на когда-то новых стенах. выскребывая мелочь из карманов джинс, чимин молится, чтобы хватило – разбивать копилку жалко, только начал откладывать на новые струны в подарок. да! на пол соскальзывает последняя монетка, которой как раз не хватает на билет, и чимин занимает место в конце автобуса. дрожащими руками он открывает рюкзак и жадно присасывается к горлышку бутылки, в автобусе все равно только он и несколько бабушек, манерничать не перед кем. делая последний глоток, парень чувствует, как по щеке одна за другой скатываются слёзы, а с губ норовит сорваться в пустоту темнеющего за окном заката болезненный стон от прислонённых к жесткой ткани сиденье лопаток. нахуй, нахуй все это. он больше не вернётся туда, в его личный ад, который кормит только дешевым растворимым пюре вечером и подзатыльниками в любое время суток. слёзы смывают налипший пот и грязь с щёк и шеи, затекая в выступающие тонкие ключицы парня, который сжался на сиденье, только бы не чувствовать. забыть этот день – это просто неприятный сон, хотя нет – кошмар. прикрывая глаза, чимин мечтает только о чуть тёплой воде в вечно текущем душе и тёплых невесомых объятиях, которые каждый раз окутывают его словно облако, не дают видеть дальше них, буквально поглощают своим запахом дешёвого кофе и яблок. мысли эти навевают порыв посильнее закутаться в длиннющие рукава чёрного свитера и натянуть горло того до самой макушки, чтоб волосы электризовались во все стороны, а мир сократился до этих миллиметров между лицом и мягкой тканью. глаза тяжелеют, свитер сползает на шею, едва заметно прикрывая оцарапанный подбородок, и всё-таки делает из причесанных рыжих волос ёжик. дрожащими руками чимин достаёт телефон и пишет короткое ‘буду через 10 минут’ на один из трёх номеров в контактах – два других родители, этот же ласково обозван ‘котиком’. ‘котик’ каждый раз морщится на это прозвище, слишком уж слащаво, но все равно берет за руку и нежно целует костяшки маленьких ладоней, заставляя рыжего рдеть и тянуться за легким поцелуем в самый краешек пухловатых губ, отвечает усмешкой на бессчётное количество раз повторенное прозвище. дрожь начинает проходить, уступая место неожиданному умиротворению, которое чимин испытывает, въезжая в знакомый потрёпанный район. мысленно содрогаясь от воспоминаний о недавних побоях, парень пытается сделать вдох и судорожный выдох, вдох и выдох, вдох-выдох. уже лучше. чимин выглядывает в окно, так как подъезжает к конечной нужной остановке и видит там уткнувшуюся взглядом в землю зелёную макушку, аккуратные узкие ладони, которые нервно крутят брелок с рыжим котом на ключах, сигарету, которая одиноко торчит с кончика губ без компании тусклого дыма. рыжий вздыхает с облегчением – его ждут. автобус тормозит и чимину кажется, что он выскакивает ещё до момента полной остановки. - юнги! - надрывно, тяжело и тихо шепчет чимин стоящему парню. тот наконец поднимает взгляд, резко тянется руками вырвать наушники и быстрее обхватить талию чимина. секунда и рыжий находится в крепкой хватке юнги и рыданий, которые захлестывают маленькое тело будто цунами. его плечи сотрясаются, а маленькие ладони зарываются в выцветшие пряди мятного цвета, он начинает массировать кожу головы юнги, но не чтобы расслабить того – чтобы успокоиться самому. - опять этот ублюдок? - в висок шепчет юнги, одной рукой осторожно ощупывая ребра парня под тяжёлым свитером на предмет переломов. проходили – знают что бывает. - юнги, я бы больше не вынес, - шепчет чимин, облизывая губы, утыкаясь ими и холодным носом в щеку парня. он перекидывает одну руку через плечи юнги и жмёт к себе сильнее – боится открыть зажмуренные до боли глаза и увидеть перед собой свою уродливую комнатку и пьяного нависшего с ремнём отца. парень с мятными волосами тихо шипит от впившихся в пряди коротких пальцев, которые компульсивно оттягивают волосы, царапают кожу головы короткими пластинами ногтей. но он не расцепляет его объятия ни на секунду – прижимает к себе, путаясь в вязке свитера пальцами, бережно удерживает, боясь причинить ещё большую боль; чимин в его руках – фарфоровая кукла, которой уже несколько раз разбивали ручки и ножки, а теперь их удерживает ещё не до конца застывший клей. в момент, когда с губ чимина срывается болезненный стон от прикосновения юнги к свежему рубцу на спине, второй говорит то, что собирался написать этим вечером. - малыш, эй, - негромко, настойчиво зовёт он, не получая взгляд в обмен на свой, но чувствует, как парень перед ним на секунду льнет ближе, чем кожа на оголенных руках, - ты больше там не появишься, - вздох и рванных выдох, - ты остаешься со мной и мамой. он мягко гладит напряженные словно струна плечи, худые, почти тощие бока и всё-таки крадет взгляд рыжего парня, полностью поглощая своим ореховым. юнги утыкается своим лбом в лоб чимина, который подводит тонкое запястье к лицу парня и невесомо гладит его скулы, слегка улыбаясь, когда юнги притирается своей щекой к его ладони и быстро целует – и правда кот. чимин тонет в спокойствии, которое волнами источает юнги через взгляд и излечивающие душу и тело прикосновения. он знает, что они друг у друга одни – опору, защиту, поддержку, которую они в равной степени отдают друг другу, они не получают ни от кого, словно они были забыты всеми, даже богом, к которому лет пять назад пытался воззвать чимин, чтобы через него упросить папу встать наконец с кровати в пустой, лишенной уюта спальне и что-нибудь съесть. - но твой... твой отчим? - сипит чимин с угасающей улыбкой, - он опять выгонит меня и ударит тебя, я не могу... - вчера они расстались – его больше нет. несколько простых слов заставляют чимина тихонько выдохнуть в шею старшего, припадая губами к складке над губой, легко тронуть своими самый уголок рта и наконец не сильно, но крепко поцеловать пахнущие сигаретами и отчего-то мятой губы юнги. нежность, которую чимин отдавал полностью, возвращалась к нему удвоенным потоком – юнги касался ладонями приятно, смело, зная каждое место на теле рыжего, которое заставляло того покрываться мурашками и ластиться довольным котом к жару тела парня. юнги двумя кончиками пальцев щекочет место под подбородком чимина, заставляя того с тихим чмоком и звонким несдержанным смешком оторваться от него, не выпуская из объятий. - пойдём. чимин позволяет обхватить свою ладонь, крепко сжать и не отпускать до самого подъезда юнги. лишь на секунды, когда мятноволосый лезет по карманам за ключами, они расцепляют руки, но возвращают касание, входя в квартиру. они хотят держать друг друга вечно. в комнате, такой же маленькой, но светлой, чистой и уставленной различными дешевыми безделушками от чимина – на полке над кроватью маленькая глиняная собачка, которую тот сам слепил, когда им было лет по 8; на этой же полочке повешена тусклая от времени и дешевизны новогодняя гирлянда, которую они купили в комбини-магазинчике на углу улицы на прошлое рождество, которое они встретили вместе выпив бутылку утащенного у отца чимина вина, когда мать и отчим юнги уехали на несколько дней на недорогой курорт у моря, и отчаянно целуясь, деля друг с другом дыхание и стоны от сладости прикосновений; дешевое колечко, которое чимин выиграл на недавней ярмарке, сразу одев его на палец юнги, получая в ответ отчего-то горящий взгляд и такие же щеки – юнги аккуратно снял с чимина свой же свитер вместе с майкой и зашипел от увиденный синяков и ссадин, оставленных отцом рыжего. - господи, чимин-и, - юнги осматривал тело рыжего, пока тот обнимал себя руками, будто желая испариться, навсегда исчезнуть даже с глаз любящего человека, - давай, пойдём в душ, тебе нужно немного освежиться – я пока схожу в аптеку. - нет. прошу, останься со мной, я не могу быть в одиночестве. предательская слеза скатилась по щеке юнги, он не хотел ломаться перед чимином – тому сейчас нужен тот, кто может позаботиться, уберечь. а юнги сейчас может только стоять посреди комнаты, уперев стеклянный взгляд в пол, сжимая и разжимая кулаки, не в силах поднять ладонь и вытереть мокрые глаза. ‘не уберёг, опять’ - проносится в голове юнги. внезапно он чувствует хватку на своих плечах и маленькую ладонь, которая тянет его подбородок вверх. чимин смотрит спокойно, взросло, возможно впервые за весь этот вечер в его глазах отсутствует страх – беспокойство застилает его взор, что действует на юнги как спусковой крючок. парень подаётся вперёд, оставляя на израненных пухлых губах невесомый поцелуй, не углубляет его, даёт возможность чимину и себе почувствовать расслабленность, тягучесть момента, который словно отсчитывал время до этой секунды, сейчас же он просто застыл в вечности. отсчёт начинается по новой со словами юнги. - теперь ты дома.