«Любовь на грани мордобоя» / «Билет в вечность»

      Пламя, вспыхнувшее в руках Эйено, казалось чужим в этом месте — слишком живым, слишком ярким. Оно заливало стены, оплетённые корнями, резким бело-голубым светом, выхватывая из мрака каждую уродливую деталь, каждую пульсирующую жилку на поверхности грибницы. Свет был настолько интенсивным, что на миг показалось — здесь вообще не может быть теней, только этот режущий глаза, нездешний блеск.       Она не стала тратить время и силы на Смотрителя. Вместо этого с резким выдохом метнула сгусток пламени прямо в ползущие по полу к Дазаю щупальца грибницы. Огонь, встретив влажную органику, вспыхнул с сухим, трескучим хлопком, озарив на миг всю уродливую структуру ослепительной вспышкой. Но он не сжёг её дотла. Усики лишь отдёрнулись, обуглившись на концах, с шипением и потрескиванием, выделяя едкий, сладковатый, как горелый сахар, дым. — Они устойчивы к чистому жару! — крикнула она, отступая на шаг, чтобы встать спиной к спине с Дазаем. Её голос был напряжённым, но собранным. — Огонь их не убивает, только отвлекает! Как будто они рассчитаны на него!       Дазай уже вытащил из внутреннего кармана своего пальто не привычный калибр, а компактный, с матовым чёрным покрытием пистолет — специальный, с усиленным боекомплектом. — А стальной сердечник? — отрывисто спросил он, целясь не в голову, а в центр массивной, корневидной груди Смотрителя, где пульсировал самый яркий багровый свет. — Пробуй!       Выстрел грохнул в замкнутом, наполненном органикой пространстве, оглушительно громко, будто разрыв. Отдача резко дёрнула его руку. Пуля, предназначенная для пробития лёгкой брони, впилась в тело существа с глухим, мокрым стуком, точно в сырое, плотное бревно. Из раны брызнула не алая кровь, а что-то густое, чёрное и смолистое, пахнущее скипидаром и гнилью.       Смотритель лишь вздрогнул всем телом, как дерево под ударом топора, и снова, не замедляясь, двинулся вперёд. Его рана уже начала стягиваться, обрастая новой, более тёмной и бугристой коркой, будто дерево затягивало сучок. — Бесполезно, — процедила сквозь зубы Эйено, наблюдая за бесплодным результатом. Её взгляд аналитически скользил по пульсирующим стенам, потолку, полу. — Он — часть этой экосистемы. Пока живёт этот «сад», пока эти корни качают в него что-то, он будет регенерировать. Это не отдельное существо. Это орган.       Тем временем усики грибницы, словно обладающие коллективным разумом, полезли не только по полу. Они поползли по стенам и потолку, сплетаясь в липкие сети, пытаясь отрезать им пути к отступлению, создать ловушку. Воздух, и без того тяжёлый, стал густым, как сироп. Сладковатый запах гнили превратился в удушливый, першащий в горле смог, который начинал жечь лёгкие и затуманивать сознание. — Значит, бьём по хозяину! По самому саду! — крикнул Дазай, резко разворачиваясь на каблуках и выпуская две пули в ближайшее скопление светящихся грибниц на стене. Пули разорвали пульсирующую массу с мокрым звуком. Свет на миг погас, и из разрывов хлынула едкая, маслянистая жидкость цвета запёкшейся крови. Но триумф был мимолётным: из соседних нитей, из самой стены, мгновенно потянулись новые, свежие отростки, спеша закрыть брешь, будто рана на живом теле.       Смотритель, между тем, использовал суматоху. Он не стал атаковать в лоб. Его «рука», больше похожая на сплетённый жгут корней, с сухим, хрустящим звуком вытянулась, удлиняясь с противоестественной, пугающей скоростью, и метнулась к одному из рядов бутылей в нишах. Когтистые, гибкие «пальцы» обхватили сосуд из чёрного стекла и с силой, несоразмерной его неуклюжей фигуре, швырнули его не в них, а в паре метров перед собой.       Бутыль разбился о бетонный пол. Содержимое — густая, мерцающая всеми оттенками тёмно-синего и фиолетового жидкость — выплеснулось и, казалось, взорвалось тишиной.       Но это была не физическая тишина. Это была волна абсолютной, всепоглощающей, концентрированной тоски. Воздух стал леденящим и невероятно тяжёлым, будто его заменили жидким свинцом. Каждый вдох приносил с собой не кислород, а гнетущее отчаяние, желание опустить руки, упасть на колени и сдаться. Дазай, сквозь навалившийся туман, увидел перед глазами мелькающие, чужие образы: пустую комнату с остывающим ужином на столе на двоих, окно, в которое уже никто никогда не посмотрит с ожиданием, бесконечный, монотонный дождь на безымянных похоронах.       Эйено вскрикнула — коротко, сдавленно, больше похоже на стон. Для неё, с её собственным, неизмеримо более древним и тяжёлым грузом, удар был в десятки раз сильнее. Это было как если бы на трещину в дамбе обрушился океан. Она схватилась за голову, её пламя на руках погасло, будто задутое невидимым ветром отчаяния, и она, пошатнувшись, опустилась на одно колено.       Смотритель издал скрипучий, торжествующий звук, похожий на скрежет камней, и двинулся к ней. Его корневидные «ноги» мерно ступали по полу, оставляя светящиеся следы. В его бездонных глазницах, казалось, плясало злорадное узнавание. Он не просто видел жертву — он чуял именно ту боль, о которой был наслышан. — Отрекшаяся… — проскрежетало существо, и в этом слове было больше яда, чем в любом проклятии. — Падшая… говорили они. Не пала… сбежала. От короны… от силы… от него. — Гулкий, вибрирующий звук, похожий на смех, прокатился по залу. — Тот, кто носил лик Прародителя… он бы посмеялся сейчас. Мы все смеёмся. Великая ведьма… на коленях… в грязи.       Смотритель не называл её королевой в буквальном смысле — он плевался презрением тех, кто так и не понял, как можно добровольно отказаться от могущества. Для них она была «падшей» не с трона, а с пьедестала силы, с пути, который они считали единственно верным.       Дазай, сквозь туман чужого отчаяния, заставил своё тело двигаться. Его разум, привыкший к внутренней пустоте, оказался странным образом более устойчив к этой атаке. Бессмысленность была его естественной средой обитания. Он не боролся с тоской, не пытался её оттолкнуть. Он пропустил её сквозь себя, как сквозь решето, как сквозь ту самую пустоту, что была в нём всегда. И в образовавшемся на долю секунды просвете родился импульс. Вместо того чтобы броситься к Эйено на верную гибель, он рванул в сторону, к самому основанию центрального, самого большого корня-конструкции. — ЭЙ! ДРЕВОГНОЙ! ПЕНЁК С ГНИЛЬЦОЙ! — заорал он во всё горло. — ТВОЙ САД КРИВОЙ! И ПАХНЕТ, КАК ПОМОЙНАЯ ЯМА!       Он выхватил из кармана тактический фонарь и с силой швырнул его в самый плотный клубок пульсирующих грибниц у основания корня, прямо в ту самую «чашу», откуда исходил самый яркий багровый свет.       Фонарь ударился о мягкую, влажную массу. Кнопка нажалась при ударе. И на миг ослепительно белый, холодный, чужеродный для этого места луч вспыхнул, брызнув во все стороны. Для Смотрителя, чьё восприятие было целиком настроено на иные спектры, этот резкий, «мёртвый» электрический свет был как концентрированная кислота.       Существо взвыло — на этот раз звук был полон физической боли и панической ярости. Оно зашаталось, закрывая «лицо» корявыми руками. Его связь с местом на миг дрогнула.       Этого мгновения, этой микроскопической бреши в атаке, хватило Эйено. Слова Смотрителя не сломали её — они разожгли в ней то, что было древнее любой королевской власти: чистую, неподдельную, ледяную ярость. Она не стала бороться с тоской, пытаясь её вытеснить. Она превратила её в топливо. Её глаза под опущенными веками вспыхнули багровым, адским пламенем, в котором клубилась чёрная ярость. Она вскочила, и её движение было подобно разряду молнии. Она рванула к противоположной стене, к месту, где все грибницы сходились в самый толстый, интенсивно пульсирующий ствол.       Её руки, охваченные теперь пламенем другого качества — тёмно-красным, почти чёрным, с ядовито-фиолетовыми прожилками — вонзились в эту пульсирующую массу. Не чтобы сжечь её извне. Чтобы вобрать в себя её ритм, а затем впрыснуть обратно нечто иное. — Ты питаешься старым страданием? — её голос гремел, низкий и раскатистый, заглушая гул помещения. — ПОПРОБУЙ ВКУС МОЕГО! ВКУС ТОГО, ЧТО ПЕРЕЖИЛО ТЫСЯЧЕЛЕТИЯ И НЕ СЛОМАЛОСЬ, А ЗАТВЕРДЕЛО В КАМЕНЬ!       Она не отдавала своё «вино». Она вытягивала на поверхность и концентрировала в точке контакта всю свою древнюю, холодную, беспощадную ярость. Ярость не как вспышку, а как состояние. Ярость как фундамент бытия. И направляла этот поток прямо в нервную систему «Сада».       Эффект был немедленным. Грибницы на стенах начали сворачиваться, сморщиваться, как опалённые изнутри. Свет в них погас, сменившись сетью быстро расползающихся трещин тлена. Корни-конструкции затрещали, из них хлынули потоки чёрного, смолистого вещества. Смотритель завыл уже не от ярости, а от ужаса, хватаясь за грудь, где его связь с местом рвалась и перегорала.       Дазай, не теряя ни секунды, уже был рядом. Он сделал стремительный рывок, ухватился за сплетение корней, образующих нечто вроде «шеи» Смотрителя, и изо всех сил воткнул свой тактический нож глубоко в одну из тёмных, светящихся глазниц. — Неполноценный человек! — прошипел он.       Эффект был мгновенным. Смотритель начал рассыпаться. Кора трескалась и осыпалась, обнажая трухлявую сердцевину. Смолистая плоть теряла форму. Его вой превратился в хриплый, булькающий шёпот, а затем смолк. От него осталась лишь груда темнеющего мусора.       Эйено, дрожа всем телом, с трудом оторвала руки от почерневшей, мёртвой грибницы. Её пламя погасло, оставив на коже пальцев странные, серебристые, быстро исчезающие узоры, похожие на ожоги от холода. Она тяжело, прерывисто дышала, опираясь о стену.       В наступившей тишине Дазай подошёл к ней. — Жива, ваше высочество? — спросил он с привычной лёгкостью, за которой скрывалась неподдельная усталость. Это обращение — «ваше высочество» — в его устах прозвучало не как признание титула, а как личная, почти интимная шутка, родившаяся в бою.       Она лишь кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Её взгляд медленно переполз на капсулы с людьми. — Надо… вызвать… — с трудом выговорила она. — Скорых… и… команду… — Уже набираю, — Дазай достал телефон. — Но… нам надо уходить. Прямо сейчас. Пока не прибежали на шум те, кто постарше и умнее этого пня.       Эйено понимающе, тяжело кивнула. Она сделала шаг, пошатнулась, и он инстинктивно подхватил её под локоть. Они оставили за собой поле битвы — умирающий био-ритуальный комплекс, полдюжины спасённых, но ещё не освобождённых душ, и первый, чувствительный шрам на теле Ковена Увядающего Корня. Они выиграли этот раунд. Но оба понимали — война только начиналась.

***

      Возвращение в Агентство на рассвете было похоже на возвращение с другой войны, с того фронта, о котором не пишут в отчётах. Эйено шла по полуосвещённым коридорам, чувствуя, как на неё скользят взгляды тех, кто уже пришёл на утреннюю смену. Ацуши замер с кружкой в руках, его широкие глаза застыли на её выцветшем плаще и на слишком бледном лице. Куникида резко поднял голову, мгновенно зафиксировав неестественную усталость в её позе.       Они слышали лишь сухую, официальную версию, переданную Фукудзаве: «нейтрализован эспер с ментально-биологическим комплексом способностей, объект представлял опасность, есть пострадавшие, переданы медикам». Они не видели чёрного, пожирающего саму жизнь пламени. Не чувствовали вкуса столетней тоски, вывернутой наизнанку.       Дазай шёл рядом, нарочито небрежный, но его обычная болтовня отсутствовала. Это молчание было красноречивее любых шуток. Он вёл её к маленькой, редко используемой дверце в конце коридора на втором этаже, ведущей на узкий служебный балкон. — Садись, — сказал он, когда железная дверь с скрипом закрылась за ними, отсекая шум здания. — Прежде чем ты развалишься на молекулы благородного страдания и мне придётся тебя собирать в совок.       Эйено не стала спорить. Силы покидали её. Она почти рухнула на старую скамью, прислонив затылок к холодному стеклу ограждения. Предрассветная усталость накрыла её тяжёлой, тёплой волной. Она закрыла глаза, но образы битвы стояли перед веками. — Я не «открывала нектар» для него, — вдруг сказала она тихо, глядя в свои ладони. — Я открыла его для себя. Чтобы вспомнить. Каково это — когда эта боль была не окаменевшим воспоминанием, а живой, свежей, кровоточащей раной.       Дазай прислонился к перилам спиной, не глядя на неё, давая ей говорить в пространство. — Он сказал: «Ты принесла себя в дар?». И на секунду… это было заманчиво. Дико заманчиво. Отдать всю эту гнилую, старую, выдержанную в дубовых бочках одиночества боль. Слить её в какую-то чашу, в этот их чёрный сосуд, и стать… чистой. Пустой. Как холст. Или как… как ты.       Он фыркнул, но без обычной насмешки. — Пустота — это не чистота, куколка. Это просто другая грязь. Более удобная в носке, но не лучшая. Это присутствие… ничто. А ничто, поверь мне, тоже имеет вес и оставляет пятна. — Я знаю, — она открыла глаза, и в них отразился медленно светлеющий рассвет. — Поэтому я не отдала. Я использовала. Превратила в оружие, в обратный ток. Но каждый раз, когда я это делаю… каждый раз я становлюсь немного больше этим оружием и немного меньше… тем, что было до него. «Увядающий Корень»… они просто нашли рычаг. Старую, почти забытую трещину. И дёрнули за неё.       Она повернула к нему голову, и в её взгляде, впервые за всё время знакомства, не было ни ледяной брони, ни вызывающего огня. Лишь усталая, обнажённая откровенность. — «Падшая». Это слово — не мой статус. Это их приговор. Я никогда не была королевой в их понимании — не сидела на троне, не держала скипетр, не подписывала указы. Мне предлагали это. Предлагали взять власть — над ними, над миром, над всем, что дышит и гниёт. А я отказалась. — Она сделала паузу, подбирая слова. — Для них это непростительно. Понимаешь? Не предательство, не поражение в бою, а именно отказ. Ты можешь отобрать у них жизнь, и они зауважают тебя как врага. Но если ты отказываешься от того, что они считают высшим благом — от могущества, от права повелевать — ты становишься для них «падшей» в самом унизительном смысле. Сломанной игрушкой. Они не могут поверить, что я ушла сама. Им удобнее думать, что я пала. Так их картина мира остаётся целой.       Дазай молчал, переваривая сказанное. Не история о троне и короне, а история о свободном выборе, который никто не понял. Это делало её ещё более одинокой — и ещё более сильной. — Значит, «падшая» — это не про тебя, — медленно произнёс он. — Это про них. Про их неспособность представить, что можно просто… развернуться и уйти. — Именно, — она слабо усмехнулась. — Но слово прилипло. Как сажа. И Корень его знает. А значит, знают и те, кто стоит за ним. Мой старый… скажем так, несостоявшийся союзник оставил после себя достаточно последователей, чтобы его наследие гнило веками.       Она встала, её силуэт вырисовывался на фоне светлеющего неба. — «Увядающий Корень» — это не главные злодеи. Это симптом. Чья-то старая, плохо забытая ненависть. Кто-то из моего прошлого, кто до сих пор не может простить моего ухода, пустил их по моему следу. Или они сами учуяли запах старой крови и решили, что это приглашение. Они не главные злодеи в этой пьесе. Они — предвестники. Или, что ещё хуже, подарок. Приветствие из прошлого: «Мы тебя помним».       Дазай медленно выпрямился. Игра с загадочным культом обрела личный, глубоко приватный масштаб. — Значит, вся эта история с пропавшими девушками, с эмоциональным вампиризмом… это всё о тебе, — резюмировал он. — Они используют людей как приманку, как топливо. А настоящая цель — сообщение. Тебе.       Эйено кивнула. — И теперь они знают, что я не просто прячусь. Что я отвечаю. И что у меня есть… — она запнулась, — …нейтрализатор. Универсальная отмычка для замков, которые нельзя взломать силой.       По лицу Дазая пробежала настоящая, неигривая, почти азартная ухмылка. — О, так вот я кто в этой эпопее. Нейтрализатор. Звучит как скучная бытовая техника. Могли бы придумать что-то поэтичнее. «Меч отрёкшейся ведьмы», например. — Меч обычно не ноет о скуке жизни и не пытается спрыгнуть с крыши, — парировала она, и в её тоне появилась знакомая сухость. Броня понемногу возвращалась на место. — Справедливая критика, — согласился он. — И что теперь? Ждём следующего «привета»? — Теперь, — она потянулась, и её суставы хрустнули с тихим, древним звуком, — я следую приказу. Иду спать. Минимум на два дня. А ты… попробуй в эти два дня не вляпаться ни во что смертельное. Мне нужен мой «нейтрализатор» в рабочем состоянии.       Она задержалась в дверном проёме. — И… спасибо. За то, что не дал ему меня тогда тронуть. И за холодный рассудок там, внизу. И за кофе, который ты, несомненно, принесёшь, когда я проснусь.       И она ушла, оставив Дазая одного на пустом балконе. Рассвет разгорался по-настоящему. Он смотрел на пустую скамью и чувствовал, как привычная скука окончательно растворяется, сменяясь чем-то острым и сложным.       Это была не просто загадка, которую нужно разгадать. Это была живая легенда с глазами цвета арктического льда. И она только что позволила ему прикоснуться к краешку своей тайны — тайны, в которой не было короны, но была воля, перед которой меркли любые троны.       Он улыбнулся самому себе. Наконец-то в его мире появилось нечто по-настоящему интересное.