Зелёное яблоко

      Ника никогда не была глупой — хоть и часто строила из себя ту ещё дурочку. Мило хмурилась перед камерами, по-идиотски улыбалась и вкидывала хуйню, надеясь таким образом остаться на проекте подольше. Это сработало — всех бесперспективных участниц выгнали уже давным-давно, а она всё ещё здесь, ходит и раздражает всех одним только видом.       Ника привыкла наблюдать: подмечать каждую эмоцию, чувствовать каждую слабость, а потом использовать эти знания в своих целях. Она замечает всё вокруг: лишний косой взгляд, невзначай сказанное слово или неудачный жест. Девушка видит, как на проекте рушится дружба, а иногда и нечто большее — а сама только закатывает глаза, думая, какие же они все здесь недалекие.       Совершенно.       Ничего.       Не понимают.       Ника считает их слабыми, глупыми и несносными; а сама только плачет и давит на жалость каждый раз, когда за свои проступки получает по лицу. Строит из себя самую бедную и несчастную, а мысленно только усмехается, понимая, что пока что ей удается обводить всех вокруг пальца. Обижается, кричит, даже пытается дать сдачи — неумело и по-идиотски, но всё же пытается. Жалкие попытки вызывают только смех одноклассниц, а сама Ника думает, что всем им ещё прилетит по лицу бумерангом. Просто нужно немножко подождать.       Просто нужно быть чуточку терпеливее.       Терпение всегда вознаграждается: ещё на четвёртой неделе она начинает замечать что-то максимально странное. Пару раз ловит на себе внимательный взгляд карих глаз, ещё пару раз получает от обладательницы этих глаз по лицу. Однажды, выйдя из душа и будучи завернутой в одно полотенце, девушка буквально спиной чувствует, что на неё кто-то пялится. Забавно, но ей даже не приходится оборачиваться: она ведь стоит у зеркала, в отражении которого видно абсолютно всё. Только вот Настя этого не понимает, продолжая бегать глазами сверху вниз.       Ника с равнодушным упорством делает вид, что не замечает, а сама думает, насколько ещё Петровой хватит. Сколько ещё ночей она будет совсем беспалевно сначала прятаться в ванной, выкручивая воду на полную, а потом бегать курить на улицу; сколько ещё она будет специально выводить Жукову, чтобы лишний раз привлечь её внимание; сколько ещё, чёрт возьми, она будет пялиться так, словно Ника — последняя девушка на земле, с которой можно переспать.       А таких девушек, между прочим, половина школы: как минимум два человека смотрят на Настю как на предмет обожания — пытаются завести диалог и лишний раз прикоснуться. Что и неудивительно — это ведь чёртова Петрова. До невозможности красивая, сильная, пиздецки горячая и, должно быть, имеющая за спиной до хрена интересного опыта.       Только вот Нике это всё нахуй не сдалось: ни сама Петрова, ни её разнообразный опыт. Наверное, именно это и цепляет последнюю — своеобразный инстинкт охотника… или как там это называется? Жукова знает, что ей достаточно посмотреть на одноклассницу в ответ или просто невзначай закусить губу, дав таким образом свое согласие, и Настя тут же прибежит: не раздумывая особо, возьмет её где-нибудь в ванной, на кухонном столе или на балконе. Всё равно это не школа леди, а чёртов гей-клуб, как часто шутят сами участницы.       Настя думает, что никто вокруг ничего не замечает; девушки же уже откровенно подшучивают над ней за спиной, видя состояние Петровой. Она смотрит на девчонку слишком часто, курит слишком часто, молчит слишком часто — и слишком часто пропадает по ночам. Нике совсем не хочется думать, чем она там таким занимается: её это не интересует, ей это абсолютно не нужно и не важно. Жукова даже злорадствует, ведь её чёртово правило бумеранга сработало, а агрессия Насти повернулась против неё самой.       Нике это не нужно.       Она ведь пришла на проект чтобы измениться и спасти брак, а не трахаться с чёртовой Настей Петровой, верно?       

***

      По ночам всегда происходит всё самое интересное — Жукова знает это на собственном опыте. Наверное, поэтому ей и не спится — боится пропустить что-нибудь очень важное. Сегодня Ника подрывается часа в три ночи после нескольких безуспешных попыток уснуть. Все вокруг уже спят, в школе абсолютная тьма, поэтому девушка не беспокоится о своём внешнем виде: шлёпает босыми ногами по полу, когда спускается вниз, на кухню. Волосы её растрёпанны, а на теле одна лишь футболка домашняя, в которой Ника привыкла спать: она едва-едва прикрывает бёдра, да и вообще безумно нравится её мужу. Самой Жуковой её муж нравится не особо, но это уже другая история.       На кухне свет не горит, что и неудивительно, ведь девушки уже давно пятый сон видят — только Ника, как обычно, шароёбится посреди ночи. Найти что-то съестное в этой школе нереально: девушек давно перевели на правильное питание, и Жукову это чертовски бесит. Она открывает холодильник — яркая лампочка освещает темноту — и тщетно пытается найти хоть что-нибудь съедобное. Выбор падает на зелёное яблоко: кислое, как её жизнь, но выбирать особо не приходится.       Жукова успевает укусить его лишь один раз, прежде чем вздрагивает и оборачивается, явно ощущая на себе посторонний взгляд, — странно, но позади никого не оказывается. Девушка хмурится, трясёт головой, думая, что почудилось — и снова с громким хрустом откусывает яблоко.       

***

      Настя сидит на диване в гостиной уже давно: в голове куча мыслей, и все они далеко не самого приличного содержания. Руки неприятно подрагивают, а подушечки пальцев покалывает — самостоятельное снятие напряжение в последнее время уже нихуя не помогает. Петрова искренне не понимает, в какой момент всё пошло по пизде; в какой момент она в маленькой, истеричной девчонке начала видеть что-то большое. Такие девушки, как Ника, ей никогда не нравились — но, видимо, всё в жизни бывает в первый раз.       Петрова почти уверена, что она издевается. Издевается, когда выходит из душа в одном полотенце; издевается, когда не показывает свою заинтересованность, закатывая глаза; издевается, когда ходит в этой чёртовой короткой футболке, никого особо не стесняясь. А кого стесняться-то? Все ведь здесь девушки, правда?       А то, что подобные выкрутасы заставляют Настю чуть ли не волком выть, никого особо не волнует. Петрова думает, что сойдёт с ума, если еще хотя бы день проживет в подобном режиме. Думает, что сорвется и трахнет эту чёртову девчонку так, как никто никогда этого с ней не делал; так, чтобы она даже имя своего мужа забыла, не то что своё собственное.       Хотя, зная Нику, она не так часто его имя и вспоминает.       Настя проводит ночи вне кровати — уснуть всё равно не может, ведь её собственный разум, кажется, ополчился против неё самой. Она курит чертовски много — раза в два больше, чем обычно, но это всё равно не помогает. Самое забавное, что Петрова знает себе цену; знает, что помани она пальцем практически любую из девушек — и та вряд ли откажет. Но при этом в голове всё равно застрял образ Ники, причём далеко не в самых приличных позах.       Вот и сейчас Настя, безуспешно пытаясь прогнать идиотские мысли из головы, прячет лицо в ладонях. Завтра, как обычно, будут новые бессмысленные испытания, перед которыми нужно выспаться, но она не может уснуть, и всё тут. Идея посидеть на первом этаже в гостиной и постараться отвлечься кажется здравой… до тех пор, пока она не слышит подозрительное шуршание.       В голове проносится: «Вот чёрт», — когда она видит виновницу шума. Та, кажется, совсем её не замечает: лениво плетётся в сторону холодильника и даже не смотрит по сторонам. Когда Настя видит, что девчонка снова напялила эту короткую футболку с идиотским принтом, руки вмиг начинают дрожать. Она цепким взглядом осматривает одноклассницу, надолго задерживая взгляд на бёдрах и татуировке, и вдруг находит это чертовски привлекательным.       Странно, а ведь ей даже не нравятся девушки с татуировками.       А когда растрёпанная Ника, опираясь на дверцу открытого холодильника, откусывает кусок от зелёного яблока, Петрова может поклясться, что это самая горячая вещь, которую она когда-либо видела.       Ну, либо она просто ёбнулась.       

***

      — Не спится, Ник? — хриплый голос откуда-то слева заставляет девчонку чуть ли не выронить это чёртово яблоко.       — Твою мать! — Жукова от неожиданности дёргается, наконец различив в темноте силуэт одноклассницы.       Вероника фыркает недовольно, хмурится: даже перекусить нормально не дадут, прости господи. Она, всё так же опираясь на дверцу холодильника, смотрит на одноклассницу, ухмыляясь, всем своим видом показывая, что не рада внезапной ночной компании.       Настю это бесит — бесит настолько сильно, что она не знает, куда себя деть от переизбытка ощущений. Уж кто-кто, а она точно не привыкла, чтобы ей отказывали — это задевает гордость, наносит удар по самолюбию и, вопреки здравому смыслу, заставляет её хотеть девчонку ещё сильнее. Петрова преодолевает небольшое расстояние от гостиной до кухни за пару широких шагов — и останавливается напротив одноклассницы, опираясь спиной на кухонный стол.       Ника вздрагивает от испуга, головой понимая, что в этот раз она так просто от всего происходящего не отделается. Но показывать свой испуг не в её правилах, поэтому Жукова закатывает глаза, смотрит надменно и фыркает снова, когда откидывает с лица выцветшую прядь волос.       А потом спрашивает раздражённо:       — И чё тебе надо опять от меня?       Петрову это чертовски забавляет: у неё было слишком много девушек, чтобы понять, когда человеку это на самом деле не нужно, а когда он просто откровенно выёбывается. Она делает шаг вперёд, заставляя девчонку вжаться спиной в дверцу холодильника.       — Ты знаешь.       — Нет, — Ника упрямо трясёт головой и сглатывает.       — Все ты зна-а-аешь, Жукова, — издевательски тянет Настя и делает ещё один шаг.       Вероника не против бы и съебаться, только, кажется, уже некуда. Она жмётся к этой дурацкой дверце ещё сильнее, а сама недоумённо хмурится. Ещё буквально пару часов назад ведь была уверена, что ей это всё не нужно — но сейчас минимальное освещение, хриплый голос одноклассницы и длительное отсутствие секса заставляют её чувствовать себя как-то странно и слегка неуютно.       — Отвали, — Ника говорит это твёрдо, чётко, не обращая внимания на идиотские мысли.       — Блять, — Петрова фыркает, когда откидывает волосы с лица. — Какая же ты, сука, упрямая.       Жукова ухмыляется: происходящее её по-своему забавляет. Несмотря на неожиданно вспыхнувшее желание, она знает, что вполне может его контролировать; чего не скажешь о Петровой, что места себе не находит уже, как минимум, пару недель. Ника упорно пытается ретироваться: делает шаг вправо, но одноклассница перекрывает все пути к отступлению, когда упирается рукой в дверцу холодильника — в паре сантиметров от лица девчонки.       Неожиданно, но такое поведение Нике даже нравится — вся эта неуместная настойчивость, тяжелый взгляд, якобы случайные касания, искусанные губы. Ника чувствует, что одноклассница её откровенно хочет: понимание этого посылает дрожь по позвоночнику, а сама девчонка осознаёт, что даже её тело уже потихоньку сдаётся. Жукова не особо знает, что делать: нет, в голове есть, конечно, парочка вариантов, но они как-то совсем не подходят. Девчонка хмурится, пытается вырваться — дергается уже влево, но Настя настойчиво удерживает её за плечо.       — Стой, — Петрова проговаривает это требовательно, хриплым полушёпотом.       Этот шёпот действует на Нику уж совсем странно: она выдыхает, цепляется дрожащими пальцами за боковую полку холодильника, вжимается спиной в дверцу и уже даже не пытается сбежать. В этот момент её тело берет окончательный контроль над гордостью, и Жукова неловко сжимает ноги, молясь всем богам, чтобы одноклассница этого не заметила. Настя, конечно же, замечает, судя по её довольной ухмылке.       — Я ведь могу помочь, — шепчет, сглатывает, — и ты это знаешь.       — Мне этой нахуй не нужно, — несмотря на происходящий внутри пиздец, безразлично отвечает Жукова.       Петрова злится, причём гораздо сильнее, чем в прошлый раз. Теперь ей основательно хочется то ли выбить, то ли вытрахать всю дурь из этой чёртовой девчонки: просто чтобы не выёбывалась больше. И, конечно, чтобы больше никогда не смела ей отказывать.       — Смотри, — Настя ведёт правой ладонью по руке девчонки, от предплечья и ниже, — если тебе это не нужно…       Где-то в этот момент Ника понимает, что ей пиздец — особенно когда бледная кожа вмиг покрывается мурашками от малейшего прикосновения.       — Ты сейчас просто скажешь мне… — Петрова опускает ладонь ещё ниже, осторожно забирая из дрожащих рук надкусанное зелёное яблоко. — Что не хочешь.       В голове у Жуковой одни маты и неприличные картинки: она, кажется, забывает, как дышать, и чувствует себя полнейшей идиоткой. А Настя, зная, какой эффект производит, нагло издевается: отступает на шаг назад, давая однокласснице частичку свободного пространства, и медленно, с громким хрустом откусывает небольшой кусок от многострадального яблока.       Ника думает: «Кто, блять, вообще придумал эти чёртовы яблоки?».       А следом: «Кто, блять, вообще придумал эту Петрову?»       Веронике приходится собрать всё свое самообладание, чтобы пробормотать:       — Не хочу… чего?       — Меня, — просто отвечает Настя, внимательно наблюдая за реакцией.       Чёрт.       Они, кажется, меняются местами: теперь Ника вкупе со своим неуместным желанием чувствует себя глупо и растерянно, а Петрова только наблюдает, издеваясь. Девчонка выдыхает, кусает нижнюю губу чуть ли не до крови, опять нетерпеливо сводит ноги и пытается найти в себе хоть капельку гордости.       Видимо, находит, когда проговаривает:       — Я и не хо…       Остаток фразы тонет в мерзком писке холодильника, который требовательно напоминает о незакрытой дверце. Ника вздрагивает от неожиданности, а Настя, не выдержав, срывается: кладёт это чёртово яблоко на стол — оно катится по гладкой поверхности и с громким стуком падает на пол, — а сама делает шаг вперёд.       Жукова не успевает сообразить, что происходит: одноклассница требовательно подхватывает её под бёдра и с лёгкостью усаживает на кухонный гарнитур. Ника только выдыхает недоумённо, прежде чем Петрова тут же грубо целует её, от неожиданности заставляя ту слегка удариться затылком о дверцу кухонного шкафа.       Идиотский холодильник вновь громко пищит, и Настя, нахмурившись, ловко закрывает его одним точным пинком. Внутри что-то, судя по звуку, падает; внутри Ники тоже что-то падает, видимо, её чёртова гордость, когда она чуть выдыхает в приоткрытые губы. Петрова быстро успевает сориентироваться: углубляет поцелуй и проводит языком по ровному ряду зубов, заставляя девчонку вздрогнуть.       Вероника даже пытается отстраниться и свалить отсюда, но её самообладания хватает примерно на пару секунд: ровно до того момента, когда Петрова грубо сжимает её бёдра, бормоча в губы что-то невнятное. Ника не слышит, что она говорит — она, в принципе, нихуя уже не слышит — в голове только шум белый, как в сломанном старом телевизоре.       На кухне темно и ни черта не видно, но здесь и не нужно видеть: Настя слышит только тяжёлые рваные выдохи и победоносно ухмыляется, понимая, что всё-таки добилась своего. Однако, восхваление своей харизмы девушка решает оставить на потом — сейчас есть дела поинтереснее. Петрова практически вжимает девчонку в поверхность кухонной тумбы, а сама становится между разведённых ног.       Ника, уловив ситуацию, с готовностью сводит ноги за спиной одноклассницы, прижимаясь ближе, и еле сдерживается от тихого стона. Спорить она уже не хочет, выёбываться тоже: единственное её желание сейчас — это чтобы те пальцы, что до синяков сжимают бёдра, оказались внутри неё… а дальше по ситуации.       Настя понимает, чего именно от неё хочет одноклассница, но она слишком долго представляла этот момент, чтобы сейчас так быстро его закончить. Девушка разрывает поцелуй, заставляя Нику разочарованно выдохнуть, а затем спускается к шее: сначала проводит языком медленно, а затем кусает, оставляя багровые следы.       — Бля-я-ять, — Жукова тянет это чересчур громко, подставляя шею под рваные укусы.       — Тише будь, — шёпотом бормочет Настя, не отрываясь от бледной кожи.       Ей хочется оставить как можно больше меток: чтобы все знали, что именно произошло этой ночью; чтобы все знали, что, несмотря ни на что, эта девчонка всё равно принадлежит ей — только ей и никому другому. Петрова пытается растянуть момент, но срывается сама: ровно в тот момент, когда кусает одноклассницу за ключицу и слышит слабый то ли всхлип, то ли стон.       Руки сами тянутся ниже: девушка слегка задирает футболку одноклассницы, медленно проводя подушечками пальцев по выступающим косточкам. Ника замирает, хмурится: ощущения странные; а ещё её безумно бесит то, что Петрова откровенно издевается. Девчонка в отместку нетерпеливо царапает Настину шею, оставляет багровые следы от ногтей, дышит часто-часто и уже не знает, куда деть свои руки и саму себя от переизбытка ощущений.       Петрова шипит недовольно, когда острые ногти впиваются в шею; одной рукой она подхватывает одноклассницу под спину, прижимая к себе ближе, а второй проводит по оголённому бедру, медленно обводя пальцами татуировку. Ника уже чуть не ли не хнычет, подаётся вперед, пытается всё сделать сама — а Настя ухмыляется и убирает руку, замирая.       — Ты издеваешься? — недовольно шепчет Жукова, пытаясь вернуть руку на место.       — Да, — соглашается девушка, довольно ухмыляясь. — Попроси.       Вероника вздрагивает, даже глаза опускает, отворачивается — неужто смущается? Она требовательно цепляется рукой за Настино запястье, опускает её ладонь на своё бедро и ведёт выше, всем своим видом показывая, что хочет чего-то большего, чем просто поцелуи посреди ночи.       А потом бормочет:       — Иди к чёрту.       Петрова улыбается и напрягает руку, не давая девчонке даже с места её сдвинуть. Сжимает бедро с силой, зная, что обязательно останется синяк; а вторую руку со спины перемещает на подбородок одноклассницы, требовательно поворачивая её лицо к себе. Ника пытается дёрнуться вперёд, видимо, чтобы поцеловать одноклассницу, но Настя ей этого сделать не дает: проводит грубыми пальцами по уже искусанным губам, смотрит прямо в глаза, выдыхает рвано.       И говорит:       — Я всё равно заставлю тебя попросить, и ты это знаешь.       Ника в этот момент забывает про всё на свете: забывает мужа, забывает своё имя, забывает свои обиды на Петрову — чувствует только, как сердце бьётся быстро-быстро, а щёки, вопреки здравому смыслу, сильно краснеют. Хорошо хоть, что в темноте не видно.       Настя усмехается, понимая, что попала в цель; Жукова в отместку слегка прикусывает её палец, а затем медленно, глядя девушке прямо в глаза, проводит языком по месту укуса, будто бы извиняясь. Тут уже настает Настина очередь охуевать: она вопросительно приподнимает брови, а сама вздрагивает и выдыхает уже громче.       Ника ухмыляется довольно, понимая, что, кажется, нашла слабое место девушки. Загнав неуместное смущение куда-то внутрь, она так же медленно проводит языком уже по всей длине пальца; Настя слегка поворачивает руку, поддаваясь, и Жукова несильно кусает костяшку руки, тут же зализывая место укуса. Петрова даже не хочет думать, как что-то подобное вообще пришло девчонке в голову; она ведёт ладонь ниже, проводит подушечками пальцев по ключицам — медленно, заставляя одноклассницу дышать всё чаще, — а затем резко ведёт второй рукой по бедру вверх.       Вероника стонет. Господи, боже, блять, как она стонет — хрипло и громко, откидывая голову назад и снова ударяясь затылком о чёртов шкафчик. Даже не замечает, что ударилась — только нетерпеливо подаётся бёдрами навстречу, пытаясь хоть как-то облегчить своё положение. Настю это чертовски забавляет: она вновь замирает, собирая всё свое самообладание, чтобы просто не сорваться и не трахнуть её уже наконец — грубо, грязно, так, как она молчаливо просит.       — Скажи, — снова хрипло шепчет.       Этот ебучий голос посылает у Ники по позвоночнику кучу мурашек — она вздрагивает и вместо ответа тянется вперёд в попытке поцеловать. Петровой настолько пиздецки нравится издеваться, что она даже не целует одноклассницу — замирает в сантиметре от губ, проводя языком по нижней губе девчонки, — а когда та тянется вперёд, то резко отстраняется, усмехаясь.       — Да блять, — Жукова уже чуть ли не хнычет, — чего ты от меня хочешь?       — Ты знаешь, — фыркает Настя недовольно и снова чуть подаётся вперёд.       И опять не даёт поцеловать: с силой кусает одноклассницу за нижнюю губу, с удовлетворением слыша довольный, гортанный стон. Ника не знает, куда себя деть, — девушка ей не позволяет практически ничего, и уже этим доводит её до грани. Жуковой кажется, что ей будет достаточно лишь пары движений, но Настя не даёт даже этого — только вновь терпеливо спускается к шее и оставляет ещё пару следов от укусов.       «К чёрту это всё», — думает Ника, понимая, что ещё секунда — и от неё точно ничего не останется.       — Да пожалуйста, ну, — девчонка вновь нетерпеливо подаётся бедрами навстречу сильной руке.       — Ладно, — Настя кивает снисходительно, — на первый раз сойдёт.       И в ту же секунду, грубо отодвинув мешающуюся ткань, проводит ладонью, параллельно понимая, насколько же сильно Ника её хочет. Осознание этого срывает крышу: Петрова бормочет что-то невнятное, дышит тяжело; вторую руку вновь перемещает на её спину, резко придвигая девчонку к себе ещё ближе.       Жукова стонет уже в разы громче, бесстыдно трётся сама, даже не предполагая, насколько неловко ей будет за это на утро. Настя ухмыляется довольно и, чуть изогнув руку, ведёт её ниже. Ещё немного дразнится слегка — просто для удовлетворения собственного самолюбия, — а потом резко входит одним пальцем на половину. Петрова не думает, что это может быть больно или неприятно: Ника настолько долго этого ждала, что ей сейчас, в принципе, похуй, как, где и что.       Вероника, блять, стонет настолько громко, что Настя начинает бояться, как бы она не перебудила весь дом. Девчонка сама двигается чуть ближе, насаживается слегка, а Петрова только выгибает палец, наблюдая за реакцией. Спустя секунду понимает, что всё сделала правильно: Ника шёпотом матерится и тянется вперёд, за поцелуем.       Здесь уже самой Насте не хватает самообладания — она целует её так же грубо, резко и грязно, как и двигает рукой, — а затем, плюнув на всё на свете, добавляет второй палец. Ника утыкается лбом в сильное плечо, радуясь, что Петрова её держит, — потому что от всех нахлынувших ощущений хочется буквально сползти с этой чёртовой тумбы. Она пытается быть тише, но не может: Настя как-то умудряется выгнуть пальцы так, что всё тело будто током прошибает при каждом движении.       Вероника чувствует, что надолго её не хватит — тело, над которым так бездушно издевались долгое время, уже не выдерживает, напрягаясь. Ника хочет грубее — хотя, блять, куда ещё-то; Ника хочет ещё — насаживается глубже, стонет громче; Ника не хочет, чтобы этот чёртов момент заканчивался — но сама чувствует, что уже близка к разрядке.       Петрова тоже улавливает происходящее: уже сама стонет слегка, рычит даже немного, ускоряясь. Второй рукой так же придерживает девчонку за талию — иначе она точно упадет. Вероника дрожит, выгибается, с силой вцепившись зубами Насте в плечо, — это заставляет девушку слегка поморщиться от боли. Но Жуковой откровенно плевать: она совсем ни черта не понимает уже очень и очень давно. Настя резко останавливается, заставляя девчонку недоумённо выдохнуть, полностью вытаскивает пальцы, а затем, даже не дав однокласснице отдышаться, резко вгоняет их практически на всю длину — настолько, насколько позволяет эта ебанутая поза.       Нике многого не надо: она стонет чертовски громко, сама пару раз насаживается на пальцы и, наконец, выдыхает, расслабляясь в чужих руках. Девчонка даже не может головы поднять — кажется, все силы разом покинули её тело. Петрову это, правда, нихуя не останавливает: она продолжает двигать рукой, заставляя Веронику с силой провести ногтями по её шее — своеобразная просьба остановиться.       — Подожди, я… — Жукова бормочет это смущённо-неловко.       — Заткнись.       Насте похуй — как и всегда, собственно. Она слишком долго ждала этого момента и представляла его бессонными ночами, чтобы сейчас просто так взять и отпустить девчонку. Она вновь грубо двигает пальцами внутри, слегка выгибая их, — уже поняла, как именно Нике нравится больше всего. Жукова снова громко стонет, чувствуя, как всё тело дрожит. Она уже даже не может свести ноги за спиной — элементарно не хватает сил.       Ника никогда не думала, что умеет кончать дважды: двадцать два года прожила, а о такой особенности своего организма не знала. Это не удивительно: с Ромой хотя бы один раз — и тот за счастье. Сквозь пелену пошлых бормотаний, громких стонов и выдохов, Жукова вдруг слышит какой-то шум, и из последних сил цепляется за руку одноклассницы, практически умоляя её прекратить.       Настя тоже это слышит: видимо, кто-то проснулся посреди ночи. Остается только молиться, чтобы этот кто-то не зашёл на кухню, потому что останавливаться девушка не собирается — наоборот, ускоряет движения, заставляя девчонку закусить нижнюю губу чуть ли не до крови.       — Ты ведь сможешь быть тихой, да? — Петрова спрашивает это своим ебучим хриплым голосом, даже не замедляя движение руки.       Ники хватает только на то, что кивнуть, соглашаясь; Настя ухмыляется и, убрав вторую руку с поясницы одноклассницы, требовательно закрывает ей рот широкой ладонью. Жукова морщится, пытается даже укусить её за руку, но тут же бросает все свои попытки, когда Настя вгоняет пальцы ещё глубже, глядя девчонке прямо в глаза.       Вероника неожиданно чувствует смущение — очень вовремя, блять, — и закрывает глаза, упираясь затылком в шкафчик, о который уже успела несколько раз удариться. Организм её давно на пределе: тело бьёт крупная дрожь, с губ срываются громкие стоны — хорошо, что Настя догадалась закрыть ей рот рукой, — а внизу живота так невыносимо тянет, что Жукова только цепляется пальцами за тумбу, пытаясь удержаться в сидячем положении.       Послав к чёрту все крики разума, Ника опускает руку ниже, помогая сама себе. Петрова удивлённо выдыхает, даже останавливается ненадолго — но девчонка так разочарованно хнычет, что Настя тут же возвращается в прежний темп. Во второй раз Жуковой тоже надолго не хватает: она дышит часто-часто, понимая, что уже близко.       Петрова опускает руку ниже, на шею, лишая одноклассницу кислорода и тем самым помогая ей сдерживать стоны. Это срабатывает — Ника, конечно, знатно охуевает, но у неё уже нет сил спорить. Ещё пара грубых, рваных движений, и весь этот дурдом, наконец, заканчивается: Настя в последний момент убирает руку с шеи одноклассницы, и та пиздецки громко стонет, уже, видимо, забив хуй на всё на свете.       Вероника замирает, выдыхая; Петрова ещё пару раз двигает пальцами, просто по инерции, но девчонка уже хнычет недовольно, понимая, что на третий раз её точно не хватит. Настя хмыкает понимающе, вытаскивает пальцы, а второй рукой даже как-то заботливо убирает прядь волос с лица одноклассницы.       — Блять, — Жукова выдыхает, понимая, что говорить особо не получается, — ты ёбнутая.       — Спасибо, ты тоже, — Настя ухмыляется довольно, глядя на девчонку исподлобья.       В глазах у неё откровенная похоть, и Ника, не выдержав, тянется вперёд: снова целует её, только уже медленно, лениво, понимая, что сил совсем не осталось. Петрова же отвечает так же грубо, как и до этого, ведь её возбуждение никуда не делось — оно сжимает внутренности и посылает по спине раздражающую дрожь.       — Там ведь кто-то был, да? — неловко бормочет Вероника, разрывая поцелуй.       Настя не отвечает: мысли её сейчас двигаются совсем в другом направлении. Она явно не собирается заканчивать всё это безобразие просто так — иначе на утро просто не выживет; не сможет, блять, функционировать нормально.       Жукова, как обычно, всё замечает и ухмыляется. Ей хочется поступить максимально отвратительно: просто развернуться и нагло съебаться, оставив Настю саму разбираться со своими проблемами. Но что-то внутри не даёт ей этого сделать, — возможно, тот факт, что у неё только что был охуенный секс с её ебанутой одноклассницей, и бросить всё на полпути будет как минимум… невежливо?       Ника ловко спрыгивает с тумбы, но тут же чуть ли не падает: ноги после всего произошедшего отказываются выполнять свою функцию. Петрова смеётся, подхватывает её за талию, бормочет что-то даже и неожиданно пропускает тот момент, когда девчонка требовательно толкает её в плечо, заставляя сесть на кухонный стул, что стоит чуть позади.       Сказать, что Настя удивлена — не сказать ничего. Она, хмурясь, усаживается на стуле поудобнее, откидываясь на спинку; смотрит недоумённо на слишком хитро ухмыляющуюся Жукову; и, блять, забывает, как вообще жить эту жизнь, когда Ника медленно-медленно опускается на колени.       Ника явно довольна произведенным эффектом: да, конечно, она хотела просто свалить и пустить всё на самотек, но происходящее сейчас можно назвать своеобразной платой за парочку охуенных оргазмов. Девчонка наклоняется ниже и даже не дразнит одноклассницу, оставляя право на издевательства и просьбы Насте.       Петрова думает, что на её бледных коленях останутся синяки; она думает, что завтра девочки увидят эти синяки и обязательно всё поймут; а когда тело прошибает от резкого прикосновения языка, девушка откидывается назад и решает, что подумает обо всём этом позже. Настя не хочет даже, блять, знать, откуда девчонка настолько точно знает, как всё правильно делать. Да, скромницей Веронику уж точно не назовешь — но, она же, блять, замужем…       Мысли о муже Жуковой — тем более когда та посреди ночи бесстыдно стоит перед ней на коленях — вызывают внутри Насти какую-то нездоровую ярость. Она тянет руку вперёд, путается пальцами в выцветших розовых волосах и прижимает девчонку к себе, ближе. Настя до последнего пытается не стонать — будто бы стесняется, — но в итоге не выдерживает. Свободной рукой сама себе закрывает рот, кусает пальцы, пытаясь не шуметь, — выходит паршиво, но она старается.       Нике всё происходящее пиздецки нравится: настолько, что она даже не чувствует саднящую боль в коленях и холод ледяного паркета. Ей плевать, насколько это может быть неудобно для самой Насти — пусть радуется, что она в принципе просто не съебалась отсюда, и дело с концом. Когда Петрова то ли стонет, то ли рычит даже, прижимая девчонку ближе, Ника думает, что, кажется, сможет кончить от одного только хриплого голоса и в третий раз.       Жукова хочет сказать, что однокласснице стоит быть потише, но не может — слишком увлечена процессом. Она думает, что завтра им пиздец: кто-то явно уже просыпался, а всё происходящее настолько неправильно, странно и палевно, что от подъёбов они не избавятся до конца дней своих.       Нашли место, понимаешь ли.       Но при этом всё происходящее настолько горячо, что Насте кажется, будто она спит. А сколько раз она видела сны с похожим содержанием — и представить страшно! Петрова дышит уже чаще, понимая, что всё это безобразие скоро закончится: осознание этого заставляет её сильнее прикусить свои пальцы, лишь бы сдержаться и растянуть момент ещё хотя бы на пару минут.       Конечно, сдержаться не получается: слишком долго она бросала незаметные, по её мнению, взгляды и слишком долго ждала этого грёбаного момента. Ника слегка отстраняется, издеваясь, но тут же натыкается на грозный взгляд и, вздрогнув, возвращается обратно, ускоряя темп. Петровой кажется, что всё происходит как-то слишком быстро, даже нетипично для неё самой: она, неожиданно для себя, выгибается, рукой прижимает девчонку за затылок ещё ближе к себе и издает настолько громкий, гортанный стон, что сама от себя охуевает.       Тело пробивает крупная дрожь, и девушка, наконец, выдыхает, понимая, что чувствует себя лучше, чем когда-либо за всё время пребывания на этом чёртовом проекте. Ника отстраняется, смотрит на девушку снизу вверх, заставляя её вздрогнуть, и, блять, медленно облизывает губы, не отводя глаз. Настя думает, что так, как она охуела сегодня, она не охуеет больше никогда в жизни.       Жукова хмыкает и поднимается с колен — в голову постепенно возвращается ясность, и она начинает понимать, что именно только что произошло. Она только что…       Она только что, блять, что сделала?       Колени болят, тело всё дрожит, волосы растрёпаны — в общем, не девушка, а сплошное искусство. Ника неловко смотрит на одноклассницу — та сидит на стуле, ухмыляется, смотрит надменно, а в глазах как будто читается это чёртово: «Ну я же тебе говорила». Жукова от этого взгляда вспыхивает, краснеет стремительно, а боковым зрением замечает на полу виновника всего произошедшего пиздеца.       — А вообще, — девчонка отступает на пару шагов назад, пряча за спиной дрожащие руки, — во всем виновато это чёртово яблоко!       Ника моментально одергивает футболку и практически выбегает с кухни, думая, что на утро, наверное, уйдёт из школы по собственному желанию. А Петрова только ухмыляется довольно, понимая, что всё-таки добилась своего: впрочем, как и всегда.