Русская рулетка

            Сергей уже готов сделать выстрел, когда неведомая сила затягивает его в воронку. Шаг в сторону, предупреждающий скрип. Отчаянный крик: «прибор, где прибор?» Осознание, что уже ничего нельзя исправить.       Проржавевшие за двадцать семь лет ступени переламываются под тяжестью, и Павел едва не наворачивается, стараясь сбежать. Костенко бросается за ним. Старый металл срывается под ногами. Едва Вершинин достигает земли, Сергей перепрыгивает через шатающиеся от времени перила и приземляется на Пашу, сбивая того с ног. С размаху бьёт по лицу, попадая по правой скуле.       Боль остаётся незамеченной.       Одной рукой прижимает голову к холодной земле, другой фиксирует руки за спиной стальной хваткой. Чтобы и не думал сбежать.       Сергей зол, неистово зол и, как бы парадоксально это не было, потерян. Он не знает, что теперь, и это злит ещё сильней.       Хватает парнишку, тащит в ближайшую заброшенную многоэтажку. Зачем? Неясно — их здесь и так никто не услышит.       Сергей хочет отмщения. Это всё, что у него остаётся. План провалился, их выкинуло раньше. Прибора нет. Они его так и не достали из бассейна. Вероятно, он сейчас там, в другом конце города. До аварии считанные минуты.       Они в чей-то гостиной.       Мужчина швыряет парня в сторону дивана. Паша спотыкается о мусор под ногами. Осколки стекла, выбитые оконные рамы, обвисшие обои, которые не выдержали веса осыпавшейся со стен штукатурки. Летит прямиком на отвалившийся подлокотник, что валяется здесь уже лет двадцать. Переместиться на что-то более удобное — нет ни сил, ни желания. Да и места такого не найдётся и во всей Припяти. Разве что бункер?       Костенко достаёт черный револьвер с темно-коричневой рукояткой. Тот самый, который отобрал у Павла. Проверяет — одна пуля. То ли пустить её в мальчишку, то ли застрелиться самому.       Сейчас даже думать не хочется о дальнейших действиях. Хочется… да ничего уже не хочется!       Ненависть всё ещё кипит в нём, бурлит, словно раскалённая лава. Не даёт возможности отпустить, заставляет предпринимать всё новые и новые попытки исправлять то, что, похоже, уже не исправить, да и никогда нельзя было. Это чувство ослепляет, заставляет идти по определённой траектории, которая обязательно приведёт куда угодно, но только не туда, куда хочется.       Может и правда, пулю в лоб?       Закуривает сигарету.       Последняя.       — Есть такая игра, — делает затяжку, — русская рулетка называется.       Пашу сковывает неприятное чувство. Он уже хочет, чтобы его оставили в покое, но вместо этого с ужасом наблюдает, как Костенко проворачивает несколько раз барабан, взводит курок. Убирает сигарету ото рта и приставляет револьвер к виску.       Шанс того, что пуля достанется ему — один из шести.       Сергей не сводит искрящих ненавистью глаз с парнишки.       Щелчок. Осечка.       Паша по инерции жмурится.       Костенко заходится в истеричном, сумасшедшем хохоте. Хотел узнать, проверить, удостовериться. В том, что сможет нажать на спусковой крючок, он не сомневался. А сможет ли умереть?       Не смог.       Ходит из стороны в сторону, нелепо размахивая револьвером. Сигарета выпадает из рук, оставаясь незамеченной. Плечом сшибает дверцу шкафа, державшуюся за одну петлю. Грохот немного отрезвляет.       «Теперь ты», — повисает в воздухе.       Паша, не отводя взгляда от протянутого оружия, поднимается. Его потряхивает, но вовсе не от страха — от того, что пережил за последние несколько часов, от того, что случилось с ним и его друзьями, от того, что он, сам того не желая, сломал жизнь человеку, превратив его в того, кто стоит перед ним.       «Не бойся», — зачем-то произносит мужчина, поддерживая Вершинина за руку.       Паша взводит курок.       Он не боится.       Палец на крючке.       Он готов.       Костенко так и стоит совсем рядом. Сумасшедшим взглядом прожигает насквозь.       «Кровью же забрызгает», — мелькает в голове Паши. Он почему-то уверен — сейчас для него всё закончится. Он этого хочет.       Щелчок. Осечка.       Костенко не моргает, в то время как Паша, сам того не желая, закрывает глаза.       В голове мыслей нет, у Паши так уж точно. Его пробивает мелкая дрожь. Если бы не перехваченная мужчиной рука, он продолжал бы по инерции нажимать на спусковой крючок.       Судьба не позволила им умереть. А судьба ли? Можно ли быть уверенным, что Зона не вмешалась и не сделала всё по-своему?       Оружие оказывается в чужих руках, а Костенко… Костенко впивается в губы. Целует грубо. С остервенением сминает, кусает, чувствует металлический привкус.       Сергей глаз не закрывает. С мстительным удовольствием замечает, как Паша морщится от боли, когда он надавливает на потемневшую кожу на скуле. Оставляет следы грубых пальцев на мальчишечьей шее. Не притягивает, сдавливает, чтобы было больнее, чтобы чувствовалось.       Паша не пытается хоть как-то сопротивляться. Не может. Чувствует, что заслужил боль. Вина накрывает целиком. Это он не уследил за деньгами, он потащил всех в Чернобыль, он нажал те кнопки на приборе, это он повинен в гибели друзей.       Он. Он. Он.       Погружается в мысли так глубоко, что не замечает, как Костенко отстраняется. Отстраняется, но не отпускает.       — Игра должна быть закончена, — он вглядывается в лицо парнишки, пытаясь что-то в них отыскать.       Чтобы это не было, Паша не сможет этого дать. Он не в состоянии выдавать эмоции. Вообще никаких. Он опустошён внутри. Он уже мёртв.       Красная струйка медленно сползает с прокусанной губы. Прекрасно контрастируя с подбитой скулой.       Сергей находит это даже красивым.       Всё ещё пытаясь что-то найти во взгляде парня, мужчина вскидывает револьвер. Не даёт ни секунды, ни себе, ни Павлу.       Щелчок. Осечка.       Вершинин нервно облизывает губы, размазывая по ним кровь, и сам забирает у мужчины оружие. Хочет сделать всё быстро, как он, но мешкает.       Костенко наблюдает, «выстрелит ли?». Они стоят совсем близко, практически вплотную.       Щелчок. Осечка.       — Осталось два, — от долгого молчания голос хрипит. Паша впервые заговаривает с тех пор, как их выкидывает назад.       Костенко отводит глаза, утыкаясь на сломанную дверцу шкафа. Пару секунд, и Паша чувствует, как мужчина, так и не взглянув на него, ловко забирает револьвер, небрежно касаясь руки.       Такое простое, случайное, практически невесомое прикосновение вызывает всплеск эмоций. Ненависть окутывает Пашу. Словно по щелчку вспоминаются лица погибших друзей, и горечь от потери топит его. В мгновение он осознаёт, что хочет сделать всё, чтобы Костенко ответил за все действия, что совершил. Паша не виноват в том, что случилось с капитаном КГБ. У того был выбор — отпустить, забыть, начать сначала. В том, кем он стал, виноват лишь он сам!       Сергей отходит в другой конец комнаты. Сообщает, что, если парню повезёт, у него будет шанс на нормальную жизнь, говорит о том, чтобы тот взял его машину и уезжал из Припяти.       Слышит ли его Павел?       Сергей приставляет револьвер к виску. Взглядом, заставляя себя попрощаться с парнишкой, что не выходит у него из головы двадцать семь лет.       В третий раз жать на спусковой крючок оказывается сложнее. Если бы он мог проживать этот момент раз за разом! Продолжил бы наблюдать, как растёт крохотная надежда в глазах напротив. Надежда, что пуля достанется убийце. И Сергей понимает, что заслужил её. Понимает и принимает.       Щелчок.       Судьба специально разыгрывает карты до конца? Судьба? Не Зона ли?       Звук осечки пробуждает в парне ещё большую ненависть, гнев, желание броситься на мужчину, откинуть пистолет и бить голыми руками, пока всё лицо не покроется ссадинами и синяками, пока не заплывёт в крови.       Пока не будет услышан последний вздох, а виной тому он, капитан КГБ СССР, а ныне бандит и убийца Сергей Костенко.       Некстати вспоминается их первая встреча. Хочется пошутить про шесть копеек, но время уже упущено. Слишком много он совершил для таких шуток. Сам привёл парня к такому состоянию.       Когда-то давно, а может несколько часов назад, Павел сломал ему жизнь. Теперь, Сергей ломает жизнь ему.       Судьба у них такая или Зона постаралась?       Из груди рвётся отчаянное «прости». Такое глупое, никчёмное «прости», за которое стыдно больше, чем за что бы то ни было. «Прости», которое ничего уже не исправит.       Голос не слушается, а губы проговаривают.       Понял ли Паша? Костенко боится знать ответ.       Одна секунда на то, чтобы приставить револьвер назад к виску, заученным движением взвести курок, ещё раз взглянуть (хотя и не отводил взгляда) в сверкающие ненавистью глаза, последний раз на то, чтобы запомнить (хотя никогда и не забывал) и нажать на спусковой крючок.       Капли крови разбрызгиваются раньше, чем бездыханное тело падает на холодный грязный пол.       Игра закончена. Ты свободен, Паша.