Вольный горизонт, или как приручить пирата

Темно… Почему так темно? Я ничего не вижу. Ничего не слышу. Быть может, Я уже мертв? Как же холодно. Без Его объятий Мне так холодно. Где же Он? Что с Ним сделали? Мне страшно. Отчаянно, до безумия страшно. Всё тело ломит. Мои руки беспощадно связаны за спиной крепкой веревкой из лианы, а Я сам, кажется, стою на коленях. Земля, некогда дарующая тепло и энергию, теперь ощущается как могильная плита, выкованная целиком изо льда. Мне больно… невыносимо больно. Трудно дышать. Паника неумолимо застряла в горле отвратительным комом, мешая кричать. Жаркое пламя, горевшее в сердце, распаляется по всей груди, обжигая, изжаривая изнутри. Я чувствую, как по щекам катятся соленые жгучие слёзы и, не достигая подбородка, впитываются в жесткую плотную ткань. Мне на голову надели льняной мешок? Они поймали Нас? Но как?.. Невозможно. Мы слишком хорошо скрывались. Этого просто не может быть. Как… Как они узнали о Нас? Прошу, останься в живых. Умоляю, выживи… В ушах шумит. Я наконец что-то слышу. Размеренный барабанный стук вдалеке, подкрепляемый чьим-то гортанным напевом и мычанием. Ритуал? Что они собрались делать со Мной? — Не сопротивляйся, – звучит над ухом грозный, до безобразия брезгливый голос. — Для такого как ты это слишком милосердная кара. Меня подхватывают под руки и насильно заставляют встать. Ноги не хотят слушаться, но тому, кто Меня ведет, наплевать. Он толкает Мое безвольное тело вперед, и Я падаю наземь, сдирая с коленей кожу острыми, как наточенный топор, камнями, издавая болезненный всхлип. — Омерзительно. Еще недавно тебя нарекали принцем совершенства, а теперь ты настолько упал в грязь лицом, что стал похож на гнусный скот. С Моей головы с силой срывают мешок, едва ли не вырывая волосы, и свет солнца, находящегося в зените, ударяет в Меня своей мучительно слепящей яркостью, заставляя снова захлопнуть глаза. Зверски неприятно для того, кто столько времени просидел в кромешной темноте. Но сколько…? Сколько дней прошло? Недель? Последнее, что Я помню… Мы… на ложе из пальмовых листьев, усыпанном нежными цветами… Я в Его теплых объятиях, в Его сильных и надежных руках… Проклятые слёзы вновь рвутся наружу, застилая глаза пеленой. Только бы Он не пострадал. Я умоляю всех богов на свете, не делайте Ему больно. Я готов на всё, что угодно, вытерплю любую кару, и даже смерть Меня не испугает. Я прошу только об одном: пусть Мой любимый живет… — Одно твое существование вызывает лишь ненависть. Скверная гадкая погань. Сильно зажмурив глаза, позволяя лишней влаге выйти, Я невольно поднимаю взгляд на того, кто с такой остервенелой неприязнью обращается со Мной. Я вижу мужчину, высокого и плечистого, со смуглой кожей и темным пронзительным взглядом. Знакомое Мне лицо, и от этого становится тошно. — Синтеотль… Муж Моей сестры и Мой добрый друг… Нет, теперь уже нет. Я чувствую от него лишь враждебность и чудовищную злобу. Неужели Я настолько ему противен? — Поверить не могу, что водился с таким как ты всё это время, – говорит он грубо, отводя глаза. — Вставай, Старшие уже заждались. Воля Старших богов — закон, а не подчиниться Им — значит навлечь на себя беду. Они крайне страшны в гневе. Но что Мне терять? Я уже и так ходячий мертвец. — Что Они для Меня уготовили? – спрашиваю Я сиплым голосом, хоть и всё равно знаю ответ. Я должен убедиться, что для Меня это действительно конец. — А ты как думаешь? Сдохнешь, как тебе и полагается. — Понятно… – смиренно отвечаю Я, склонив голову. Значит, Мой путь, и правда, на этом окончен. Но что же с Ним? Я не могу позволить, чтобы с Ним обошлись так же. — Что Они сделают с Атлауа? — Очевидно, то же, что и с тобой. Будете гнить вместе, прямо как ты того и хотел. …Нет. Только не это. Виноват Я, так почему Он должен страдать из-за Моих ошибок? Мне срочно нужно освободиться и найти возлюбленного. Я обязан помочь Ему сбежать, обеспечить убежище, укрыть от всех невзгод и, убедившись в том, что Он жив, здоров и счастлив, сдаться на милость Старших. Я пробую разорвать лиану на руках — безуспешно. Только лишь нанес себе еще больше ранений, сдирая кожу на запястьях до мяса. Похоже, Я уже пытался освободиться ранее, но почему-то только сейчас почувствовал жжение. Как же больно. Мое сердце не на месте, оно предчувствует лишь погибель. Я ощущаю, как Меня снова заполняет паника. — Синтеотль… Умоляю, ради всех веков, что мы провели вместе, ради тех светлых воспоминаний, что будут следовать за тобой в последующие эпохи… Прошу, не дай Им причинить боль Атлауа. Он такого не заслужил, слышишь? Пожалуйста… Ради нашей дружбы… — Закрой рот, – выплевывает он сурово и снова силком поднимает Меня на ноги, на этот раз крепко удерживая под локоть, не давая упасть. — Ради дружбы? Очень смешно, Шочипилли. Узнай я раньше, что ты за дрянь, убил бы собственными руками, если бы Старшие дали на то свое дозволение. — Почему ты говоришь такие ужасные вещи?.. Прошу, хватит… Я чувствую на языке вкус горечи, и обида тисками сжимает сердце в Моей груди, словно ягуар вцепился в свою добычу. Почему он так со Мной поступает? Мы вместе росли, вместе играли, вместе охотились и спускались в мир смертных. Я даже познакомил его со своей сестрой, после чего они стали супругами. Я открыл ему всю Мою жизнь, поведал каждый секрет и добровольно указал на все свои слабости, слепо веря в своего товарища, почти ставшего Мне братом. Как же больно терять близких. — Иди вперед, иначе прогневаешь не только меня, но и Их. Я глубоко вздыхаю, опаляя лёгкие горячим воздухом, и делаю первый шаг. Затем ещё и ещё, пока мир вокруг Меня, шатающийся и медленно обрушивающийся, не восстанавливает своё равновесие. Я поднимаю глаза от земли и, пока есть возможность, осматриваюсь. Под ногами — песок и камни, вокруг — густые джунгли, а впереди виднеется каменный храм на вершине небольшого холма, обрамленного тростниковыми домишками. Деревня? Мы спустились в мир смертных? Они решили наказать Нас именно здесь? — Шевелись, – подгоняет Меня Синтеотль, и Я понимаю, что бессознательно остановился, созерцая своё будущее место погибели. Медленно, но верно мы подходим к деревушке. Мерный стук барабанов продолжает навязчиво давить на голову. У подножия храма столпились многие знакомые Мне лица. Сестра, мать, Мои… уже бывшие приятели. Они все смотрят на Меня с неверием и презрением, величественные и гордые — под стать богам, и Мне ничего не остаётся, кроме как отвести взгляд. Здесь есть на что посмотреть, но Мой взор устремляется лишь вперед — на верхушку застывшего во времени святилища, к которому ведёт широкая лестница из светлого камня. Там, в самом центре, среди высоких гладких колонн, обросших лианами, под массивным гранитным навесом, выглядывает алтарь… Жертвенник. А рядом… нет, только не это. — Атлауа! – кричу Я что есть мочи, срываясь с места, но Меня тут же одергивают назад, крепко удерживая руками. Мой любимый являет собой не лучшее зрелище, наверняка, как и Я. Он стоит на коленях, покорно — или, скорее, принужденно — склонив голову, а Его руки заведены назад и, очевидно, связаны. Он не глядит на Меня. Он… Меня не услышал? Моё сердце обливается кровью при виде Него. Мне хочется одновременно зарыдать, поцеловать Его и поубивать всех, кто находится рядом. Но что Я могу сделать? Здесь слишком много тех, кто хочет Нашей смерти. — Нет! Пусти меня! Я должен… — Тишина! – доносится сверху громогласный и до ужаса знакомый голос. И всё затихло. Ни один листочек на ветвях не посмел зашевелиться. Я с боязнью в сердце перевожу взгляд на вышедшую из тени фигуру. Видный уверенный стан, тяжелый взгляд без капли жалости, а в крепких мускулистых руках — церемониальный кинжал из чистого золота, поблескивающий в лучах солнца. На запястьях — широкие браслеты, с шеи свисает колье с подвеской в виде ровного солнечного диска, на бёдрах — богато украшенный пояс; и всё это — золотое. Один из Старших, старейших богов. Бог Восходящего Солнца, Пилцинтекутли. Мой отец. Даже не удостоив Меня взглядом, он небрежно махает кистью в сторону Синтеотля, и тот подталкивает Меня вперед. — Поднимись, Шочипилли, и прими своё наказание с достоинством, как мужчина, ибо прегрешение, что ты учинил, не достойно иного исхода. Я с трудом сглатываю набежавший ком, облизывая дрожащие губы. Значит, это конец для Нас обоих. Нам не сбежать. Всё, что Мне остается, — это подчиниться. По крайней мере, Мы умрем вместе. На ногах, которые словно были скомканы из хлопка, Я медленно поднимаюсь навстречу смерти, что распростерла свои объятия в ожидании. Стоит Мне появиться на виду у Моего возлюбленного, как Он поднимает голову и шепчет Мое имя, с горечью и сожалением осматривая Мое осунувшееся бледное лицо. Мое прекрасное лицо, которым Я всегда так гордился. — Атлауа… — Мой принц… – произносит Он тихо, на выдохе, порываясь подняться, но Мой отец одним лишь взглядом, полным пренебрежения, приковывает Его к месту. Его глаза цвета глубокого морского дна потемнели с Нашей последней встречи, теперь в них было намного меньше света, но точно не меньше любви. — Я должен был… предвидеть… Прости Меня… — Атлауа… Не смей винить себя, слышишь? Я должен был послушать Тебя тогда… Нам не следовало… — Довольно, – вмешался Бог Восходящего Солнца и кивнул на место перед алтарём, по другую сторону от Моего любимого. Сморгнув слёзы, Я сокрушенно занимаю указанную сторону, становясь на колени. Надежда плавно покидает Мое сердце, уступая место всепоглощающему отчаянию. — Отец… умоляю, отпусти Его. Расправься со Мной, но Его не… — Молчать, – последовал незамедлительный ответ. Его взгляд пронзает сильнее идеально заточенного ножа, а слова режут и того больнее. — Как смеешь ты звать меня своим отцом после того, что совершил? — Мы всего лишь любим друг друга! Что в этом такого ужасного?! Резкая пощечина оглушает сильнее грома, а кожа в месте удара начинает саднить и покалывать. Я чувствую неожиданный привкус крови во рту, а Мои глаза снова наполняются влагой, но Мне нельзя позволить упасть ни одной слезинке, иначе щека будет болеть еще сильнее. Любой смертный мог бы потерять сознание от удара такой силы, однако Мне, похоже, повезло родиться богом. Или же нет?.. — Пилли… – взволнованно шепчет Мой возлюбленный, но Я поднимаю глаза не на Него, а на мужчину, которого теперь совсем не узнаю. Он никогда не поднимал на Меня руку. — Не смей повышать на меня голос, щенок, – с холодным спокойствием говорит отец, но ярость в его взгляде, кажется, можно было бы потрогать на ощупь, не будь Мои руки связаны. Его лицо, по-прежнему, ничего не выражает. — Я умолял Старших богов, своих братьев и сестёр, позволить мне самому решить твою судьбу. Уж лучше ты понесешь наказание от моей руки. В Моем горле стало очень сухо. Если Я заставил его умолять других богов… Значит, сейчас он не просто зол. Он в ярости. Нам… Нам ни за что не уйти отсюда живыми. — Вы идёте против замысла самой Вселенной, – кивает отец сдержанно на Атлауа, возвращая внимание ко Мне. — И даже так ты уверен, что «любишь» Его? — Всем своим сердцем… – незамедлительно отвечаю Я, не осмелившись повысить голос дальше шепота после не столь приятного опыта. Его рот совсем не по-божьи кривится в отвращении, и он поворачивается к Атлауа, гневно Его разглядывая. Внизу, у самого подножия храма, поднимается монотонный ропот. Боги обладают прекрасным слухом. — А ты? Что мне скажешь ты, Владыка Вод? Мой любимый поджимает губы, Его кадык нервно поднимается и опускается несколько раз, однако непоколебимость, что Я вижу в Его глазах, заставляет Моё сердце биться чаще. А Его последующие слова и вовсе вгоняют Меня в краску, несмотря на всю эту ужасающую ситуацию. — Я люблю твоего сына больше всего на свете. Бог Восходящего Солнца неумолимо долго смотрит на Атлауа, словно размышляя насчет того, какую кару уготовить Нам, а затем обращает лицо к небесам, закрывая глаза. Голос его не теряет своей твёрдости и властности. — До нас миром правили хаос и разрушение. Мы же были созданы для великой и благородной цели: поддержания порядка и гармонии среди всего живого. Вечный хаос был разделён надвое. Свет и тьма. Солнце и луна. День и ночь. Мужчина… – он на мгновение замолчал, будто бы выделяя всю важность следующего слова, — …и женщина. Своими поступками вы нарушили древнейшую догму, оставленную теми, кто был до нас. — Я более чем уверен, – снова заговорил Атлауа не дрогнув, — что Вселенная не желает Нам погибели, Бог Восходящего Солнца. Она приняла Нас. Будь это не так, Мы были бы стёрты из этого мира сразу же в тот момент, когда Я решился поцеловать Шочипилли и разделить с Ним ложе под нескончаемым светом миллиарда звёзд. Я люблю тебя, слышишь? – это уже было адресовано Мне, но Я больше не могу слышать, не могу видеть: в ушах стоит шум, а глаза так пакостно жжёт изнутри. Не в силах противиться, Я снова плачу. — Что бы ни случилось, это всегда будет так, Мой принц. Всегда. — Всегда… – шепчу Я в ответ, с трудом находя силы не поперхнуться словами, встречаясь взглядом с пленяющей морской гладью. — Всегда, любовь Моя… Выражение на лице отца становится заносчивым и надменным, каким Я никогда его не видел, а ледяной, пробирающий до дрожи оскал заставляет трястись совсем не от холода. — Коли ты так уверен в силе своего сердца, Атлауа, быть может, мне стоит проверить истинность твоей «любви». Глаза отца начинают ярко сиять, словно два маленьких солнца, и Меня сковывает ужас. Что он задумал? Как проверить? Прошу, не делай Ему больно… Бог Восходящего Солнца кладет свой золотой кинжал на ровную поверхность алтаря. Его движения размеренны и неторопливы, но Мне от этого спокойней не становится. Его рука опускается на макушку Атлауа, и через незначительное мгновение Мой возлюбленный мучительно вскрикивает, и Его крик для меня — как удар под дых. Не успеваю Я произнести Его имени, как ощущаю грубое касание, и на Меня обрушивается нестерпимая агония, сжимая все внутренности в единый болезненный ком. Кажется, сердце на какой-то миг перестаёт биться, а лёгкие больше не усваивают воздух. Но внезапно появившаяся боль постепенно отступает, и Я… ничего не чувствую. Только холод камня, обжигающий израненную щеку. Я нахожу себя лежащим на боку, прямо как Атлауа. Связанные за спиной руки, теперь к тому же прижатые к гранитной поверхности половиной Моего веса, доставляют небывалое неудобство. Впрочем, Меня волнует только Мой возлюбленный. Его глаза болезненно зажмурены, густые брови свелись на переносице, образуя на лбу глубокие морщины. Я… чувствую Его мучения. Кажется, Ему досталось сильнее… И Мне ненавистен тот, кто причинил Ему боль. — Что… – хриплю Я и тут же захожусь в надрывном кашле. В горле неприятно жжет, ужасно хочется пить (новое для Меня ощущение, ведь жажда богам неведома), но Мне всё же удается найти силы, чтобы задать вопрос. — Что ты сделал? — Что я сделал? – переспросил отец с гнусно довольным видом. Его глаза всё еще холодно сияли золотом. — Это не столь важно, Шочипилли. Вы всё равно будете казнены. — …Нельзя убить бога так просто, – неверяще бормочу Я в ответ, встречаясь с горделивым уверенным взглядом, а следующие слова повергают Меня в глубокую пучину пронизывающего отчаяния, откуда не видно ни лучика света. — Это возможно. Если сделать бога смертным. Осознание каменным молотом вбивается в Мою голову, отражаясь на лице горечью. Так вот что он сделал… Неудивительно, что Я чувствовал вещи, которые не должен. Мне снова не хватает воздуха, и грудь сдавливает когтистая лапа ужаса, ускоряя и без того лихо бьющееся сердце. Бог Восходящего Солнца бездушно хмыкает, а его следующие слова звучат по-ехидному ласково, сочась приторным ядом. — Ты всегда был таким смышлёным мальчиком, Шочипилли. Всегда всё схватывал быстрее других, и этой твоей чертой я слепо гордился, – говорит он, приправляя своё притворство наигранной улыбкой, застывшей на губах неприятным полумесяцем. — Ты еще не понял, к чему всё идет? — Ты… запечатал Нас в Наших смертных ипостасях, чтобы убить… – шепчу Я, неотрывно следя за состоянием Атлауа. Морщины на Его лбу постепенно разглаживаются, но не до конца. Он смотрит в ответ, хмуро, взволнованно… с нежностью. — Но Я не понимаю, в чем смысл… Лишившись земного образа, Мы просто вернёмся назад, на небеса. — Ах, кабы всё было так просто, Принц Цветов. Но, коль вы вернётесь к своей обычной жизни там, – он указал на небо кивком головы, — разве это будет считаться достойным наказанием? Вы продолжите творить бесстыдства, одним своим существованием противореча нашему естеству. Я замолчал, не видя более смысла в поддержании разговора, и позволил своему палачу продолжать речь. Взгляд Атлауа наполнился раздражением, а губы побледнели оттого, как сильно Он их сжимал в попытке не позволить себе забраниться. — Старшие боги вынесли свой вердикт. Ваша судьба — смерть. Однако же, именем Бога Восходящего Солнца, я посмею внести некоторые изменения. В молчаливой молитве отец обращает свой лик к солнцу, даже не зажмуриваясь от ослепляющего света, и как будто смотрит сквозь него: на точку в безмерном пространстве Вселенной, которой достигает лишь взор мудрейших. В его глазах расплавленным золотом отражается готовность — он словно ставит представление перед неизвестным наблюдателем. Бог Восходящего Солнца любил устраивать непревзойденные, ни с чем не сравнимые зрелища. Получив безмолвный, одному ему известный ответ, он смотрит вниз, на толпившихся жителей Талокана, выжидающих Нашего приговора. — Если вы, и правда, угодны Вселенной, тогда Она позволит вам встретиться снова и вознестись. Коли же нет, вы застрянете в мире смертных, навсегда утратив свою сущность и позабыв дорогу обратно. Засим, – голос отца приобретает опасно нетерпеливые нотки, — я признаю Вашу вину и приговариваю к смерти. Ваша кровь очистит нас от гнева Вселенной и искупит Ваш грех. Так тому и быть. Его рука тянется к кинжалу на алтаре, блики солнечных лучей на мгновение ослепляют. Бог Восходящего Солнца склоняется надо Мной, с горечью рассматривая Мое влажное лицо. Я не верю ему. Не верю ни единому скорбящему взгляду, ни одной жалостливой улыбке столпившихся внизу. Они смеялись со Мной, теперь же смеются над Моей невыносимой участью. Моя гибель — всего лишь очередное представление в унылых буднях вечных богов. — Ваши сердца станут подношением Солнцу и звёздам. Чем тебе не сто́ящая смерть? Моей щеки касаются шершавые пальцы, и я смаргиваю непрошенную слезу, проклинаю её, чувствуя соль на губах. — Я любил тебя, Шочипилли. Я не успеваю ответить: Мою грудь пронзает холодное золото, рассекая плоть. Мои губы раскрываются в немом крике — настолько больно, что голос теряется, не доходя до глотки. Всё, что я вижу, — это ужас и ненависть в любимых глазах напротив. Атлауа… Как же хочется взять Его за руку… Кинжал вонзается глубже, выбивая из Меня невольные хрипы. Я чувствую, как божественное лезвие с легкостью прорезает кости. Агония застилает Мое сознание сверкающей пеленой, на миг лишая зрения. Дышать… Нечем дышать… Я вижу собственное сердце в его окровавленных руках. Кажется, оно всё еще бьется, я слышу его глухой стук. Или это снова барабаны?.. — Нет! Шочипилли… Моя кровь стекает по белокаменным ступеням, завораживает, подобно водопаду. Она всегда была такой алой?.. — Я найду тебя! – Срывается Атлауа на крик. Его голос осип. Надеюсь, он не плачет перед всеми этими проклятыми небожителями — они недостойны его слёз. — В любой из жизней! Мои силы утекают вместе с кровью. Она так красиво блестит на солнце… — Отыщу, чего бы мне это ни стоило! Пилли… я тебя… я… Мне не удается уловить дальнейшие слова. Я ничего не слышу. Ничего не вижу. Перед глазами всё меркнет, и я безвольно погружаюсь в бездну. Так темно. И холодно. Как же Мне холодно…