Кровь на его руках

— Жажда мести не приведет ни к чему хорошему, — говорит ему Йо. Лайсергу кажется, что он слышит эти слова еще до того, как Йо раскрывает рот. Он знает эти слова наизусть, он сталкивался с ними уже не раз. Их произносил не только Йо, но и повторял Хоро-Хоро, наставительно провозглашал Рю, подняв к небу указательный палец, даже Рен, откуда ни возьмись обнаруживший в себе черты праведника, что-то согласно бубнил на этот счет. Лайсерг слушает молча, подперев щеку. Он глубокого благодарен Йо и его команде — это единственное, что заставляет его слушать так внимательно — вернее, делать вид, что он слушает и все понимает. Он выслушивал это уже три тысячи раз — послушает и в три тысячи первый. В конце концов, родители не зря воспитывали его вежливым, обходительным и еще бог знает каким. Ему вовсе не обязательно огрызаться и перебивать. Достаточно лишь спокойно послушать, делая вид, будто ты согласен с каждым звуком. Но все-таки Лайсерг не выдерживает и тоскливо косится в окно — все тренируются, и ему тоже хочется тренироваться, а не выслушивать нотации — тренироваться, чтобы стать сильнее, еще сильнее… Чтобы отомстить. Но Йо совершенно не обязательно об этом знать. Пусть он думает, что милый Лайсерг, конечно же, обязательно его послушает, ведь он такой добрый мальчик, он знает, что хорошо, а что плохо, и выберет верный путь. Так и будет — только верным путем он считает совсем другой. — Я понимаю, — он очень талантливо изображает смущение, и колебания, и покорность. — Я знаю, что тебе можно доверять. Что ты… знаешь лучше. — Я не собираюсь на тебя давить, — почти ласково говорит Йо. — Просто хочу уберечь тебя от ошибок. Лайсерг согласно кивает. Ошибки — это плохо. Их он совершил уже предостаточно, и новой он не допустит, а он точно знает, что позволить Хао существовать после всего, что он сделал, — очень большая ошибка. — Я понимаю, Йо, — отвечает он. — Не беспокойся. Я сделаю правильный выбор. Тот улыбается в ответ. И почему он так защищает убийцу? Что с ним не так? Что со всеми ними не так? Почему Рен Тао вдруг отставил свое хладнокровие и проникся этими сладкими речами? Почему орясина Рю растерял все остатки своего устрашающего вида и превратился в посмешище? Но они все еще были сильны, Лайсерг не мог не признавать этого, и он должен был научиться этой силе. Он должен был получить от них все без остатка, даже если придется много и искусно врать. Родители никогда не учили его врать. Этому ему пришлось научиться самому. Он представляет себе их сожженные тела, и решимость крепнет в нем, и ложь кажется почти невинной — в конце концов, он никому не желает зла. Никому, кроме Хао, разумеется, — и если Йо так хочется защищать своего предка, это его дело. Икс-Судьи кажутся ему подходящим инструментом мести. Но чтобы присоединиться к ним, ему нужно еще многому научиться. Конечно, к Хао не подобраться так легко, но разве он будет ожидать многого от милого мальчика с большими глазами? Едва ли он вспомнит, что такие же глаза были у тех, кого он однажды сжег. Во время тренировки ему кажется, что Морфин не слишком довольна им. Разве Морфин не служила раньше его отцу? Разве она не горевала после его смерти? Разве она не хочет отомстить тоже? Лайсерг тренируется так усердно, что даже Анна почти довольна его старанием — а ведь подобное казалось невозможным раньше. Он тренируется так, что у него каждый вечер слабеют ноги и кружится голова, а утром он продолжает снова. Когда он уходит в команду Судей, все смотрят на него осуждающе — за исключением тех, в чьем взгляде читается жалость. Они жалеют бедного запутавшегося мальчика, позволившего запудрить себе мозги. Или же осуждают за то, что он поддался чужим уговорам, за то, что он позволил себе усомниться во всеобъемлющей правоте Йо. — Они не дадут тебе то, чего ты так желаешь, — сокрушенно говорит тот, и Лайсерг отстраненно пожимает плечами. Он знает, что они могут дать ему именно то, чего он так сильно ждет. Стоит ли объяснять? Где-то в глубине души Лайсергу почти жаль, что его расставание получилось не самым дружественным. Он успел привязаться ко всем этим чудикам, но его привязанность не имеет ровно никакого значения. Разве он предает их? Он никогда не обещал быть с ними до конца. — Месть разрушит тебя, — предупреждает Йо. — Ты не почувствуешь никакого удовлетворения. Это путь в никуда. Лайсергу все равно. Хао не должен жить. — Мы не злимся на тебя. Мы просто любим тебя и не хотим, чтобы ты страдал. Они… любят его? Такого Лайсерг точно не ожидает услышать. В мире было только два человека, которые любили его по-настоящему, искренне, безусловно, и эти два человека погибли. Лайсерг не прощается. Они еще не раз встретятся во время турнира. В конце концов оказывается, что даже такой великий шаман, как Хао, может недооценить соперника. Сколько раз сопливые мальчишки клялись ему отомстить за смерть своих родных? Наверняка это число бессчетно, и Хао перестал обращать внимание на такие угрозы. Впрочем, и сам Лайсерг верит в это с большим трудом. Что, если все это — только сон? Ему не раз снились сны о том, как он убивает Хао — красочные, бесконечно живые сны, в которых он чувствовал тепло его крови на своих руках, и каждый раз он просыпался разочарованным — что, если и сейчас… Но проходят мгновения, а он все не просыпается, и все вокруг кажется столь реальным, что он начинает верить. «Ты будешь сожалеть», — словно бы наяву слышит он голос Йо. «Месть не доведет тебя до добра». «Это путь в никуда». Лайсергу хочется улыбаться. Он готов торжествовать — он отомстил, он вышел победителем, и не только над Хао — но также над Йо и всеми остальными, кто предупреждал его, кто угрожал, что свершившееся отмщение не принесет облечения. Йо вновь смотрит с сожалением. Лайсерг знает, что он жалеет Хао, несмотря ни на что. Он также знает, что тот жалеет и его, Лайсерга, тоже — и, кажется, ждет, что вот-вот он заплачет, упадет на колени и раскается в содеянном, но этого не произойдет. Оказывается, даже мудрый Йо знает далеко не все. Лайсерг смотрит на свои покрытые кровью ладони и чувствует гордость за то, что никто больше не умрет от руки Хао — если, конечно, тот не вздумает переродиться снова через какую-нибудь тысячу лет. Они ошибались. Они все ошибались! У него на руках кровь Хао, и он не чувствует опустошения, и от радости у него колотится сердце. У него на руках кровь Хао за то, что недавно на руках Хао была кровь его семьи. У него на руках кровь Хао, и она кажется ему самым приятным, что он когда-либо осязал — после материнского поцелуя.