Эльфийская слеза

Вот уже не одно столетие среди людей ходила молва о волшебных эльфийских слезах, что исцеляли любые раны, даровали молодость, приносили везение, чувство упоения и даже могли увеличить шансы успеха в любовных делах — иными словами, легенды гласили, что слеза подобна так называемой панацее, которую не перестают искать по сей день. Сия история будет не о нынешнем дне, она переместит тебя, дорогой читатель, на несколько веков назад, в то время, когда люди ещё жили в замках, ходили на охоту со стрелами, ездили верхом на лошадях и верили в слагаемые сказки, передающиеся из поколения в поколение. Речь пойдёт о стране (не берусь утверждать, что она существовала в реальности, ибо мне рассказывали о ней давным-давно, и я, дорогой читатель, хочу сегодня поведать эту историю тебе), в которой практически не было весны, а о лете могли только мечтать — суровая зима царствовала на её территории, не зная передыха на тёплые деньки. Солнце посещало те края редко, когда же такое случалось, жители, уставшие от холода, не могли нарадоваться этому явлению, толпами выбегая из своих домов и буквально пытаясь поймать желтоватый, искрящийся свет на щеках и ладонях, пока он снова не скрылся, покидая их на долгие месяцы, бывало иногда и на протяжные года. А причиной такой затяжной зимы являлась вражда людей с соседями — не простыми соседями — волшебными существами, которые жили на юге от страны в огромной лесной чаще, располагающейся рядом с холмистой местностью. По ходившим рассказам можно было понять, что когда-то люди, звери и существа жили в мире. В какой-то момент людям захотелось господства, оттого зверей они стали уничтожать, украшая обилием шкур свои хижины, а с волшебными созданиями произошла жестокая, кровавая война, после которой оставшиеся в живых спрятались в лесу. За зверство и алчность не то боги, не то сами сбежавшие дриады, колдуны и эльфы наслали на край людской вечный холод. С той поры прошли столетия, однако ветер по-прежнему был студёным, а под ногами изо дня в день хрустел снег. Рассказы о волшебстве, мире между людьми, зверями и духами укреплялись в сознании молодого поколения сказками, но южный лес многие неизменно старались обходить стороной. И только охотники не прекращали заходить в него, дабы, если повезёт, выловить диковинных зверей, каких не водилось в ближайших лесах, или, что случалось совсем редко, поймать волшебное существо. С каждым годом шансов вернуться с добычей было всё меньше и меньше — тому виной выступала не столько хорошая маскировка эльфов и дриад и страх перед могуществом лесной глуши, сколько не прекращавшаяся ловля, продажа и уничтожение сих созданий. Ловить становилось практически некого — лишь гигантские медведи и голодные быстрые волки встречали заблудившегося в чаще, не давая шанса на побег. В те времена, о которых пойдёт мой рассказ, правила династия Ким — третья по счёту с начала образования королевства льда и сугробов. Престол занимала королева, взошедшая на него после гибели мужа. Она была властной, суровой, но справедливой правительницей. Женщина умело управлялась с торговлей и военными делами, за её недолгое правление народ не успел познать смуты и голода. Небо было мирным, а шедшие года — стабильными. Большинство подданных любили свою королеву, уважая её за силу и решительность, которая была присуща не всякому правителю. Вдова обладала не только внутренним величием, но была чрезмерно хороша внешне: яркие янтарные глаза, обрамлённые густыми тёмными ресницами, длинные почти чёрные завивающиеся локоны вкупе с кожей светло-арахисового цвета пленили многих послов, что посещали замок. Вдохновленные красотой королевы поэты сочиняли стихи, музыканты посвящали ей свои композиции, а художники под неизгладимым впечатлением рисовали множество её портретов. Однако, минуя четвёртый год правления, люди стали замечать изменения в своей правительнице: с каждым днём она всё чаще мрачнела, великолепие наружности истощалось; королева меньше появлялась на людях, точно прячась за каменными стенами замка. Придворные шептались, мол, дело в настигающей войне с севером, а узнав о том, что вдова позвала к себе охотника, стали распространять слухи, что знают королевский секрет. Приглашение обученного человека, который не раз посещал южную чащу — ничто иное, как подтверждение тому, что вдова питает свою силу магией лесных существ. Предположений было много, но вскоре об этом старались не говорить, потому что за распространение сплетен женщина пригрозила лишением языка. Отчасти сплетни были правдивы — королева действительно намеревалась прибегнуть к магии. Она хорошо знала древнюю легенду об эльфийских слезах и предполагала, какой силой могло обладать их волшебство. Так и случилось, что охотник, нанятый ею, отправился в лес, прихватив помощников — своих учеников, одним из которых был совсем молодой парень по имени Намджун. Ему недавно исполнилось девятнадцать и это была его третья охота (выбраться из леса удавалось далеко не всем, а выбраться оттуда два раза, да ещё с добычей — подавно не каждому). И в этот раз юноша не намеревался возвращаться с пустыми руками, ведь ему выпала возможность доказать верность королеве и прославиться как искусный охотник. Пожалуй, он был самоуверен и самую малость наивен, потому как поймать зайца, хоть и крупного, куда проще, чем выследить и привести во дворец живого эльфа. Но дух его было не сломить, он не боялся ступать в опасную лесную гущу, где почти за любым деревом прятался хищник. Намджун вместе с двумя мужчинами выдвинулся из поселения на рассвете, прихватив арбалет, ножи, колчан со стрелами и немного еды. Добравшись до леса к полудню, охотники, оставляя лошадей на границе, спешились, попутно вытаскивая мечи и ножи. Когда они вошли в лес, не прекращали оглядываться, принюхиваться и прислушиваться — любой шорох мог судить об опасности, поэтому было бы опрометчиво ступать вперёд, не обращая внимания, на что наступает твоя нога. Намджун, будучи самым юным, старался быть самым наблюдательным. Мужчины, шедшие немного впереди, являлись опытными охотниками, отчего их движения не были столь напряжены и тяжелы, каковыми получались у младшего. Направлялись они в эльфийскую долину — издавна охотники так называли поляны, на которых обитали эльфы. При хорошем темпе и достоверном направлении ночью можно было оказаться на месте, однако метель значительно затрудняла движение. Ближе к вечеру Намджун ощутил голод, потому решили устроить привал для отдыха и перекуса. Примерно через час снова двинулись в путь. Не встретив ни одного хищника, мужчины позволили себе переговариваться вполголоса, не забывая при этом озираться и неизменно прислушиваться. — А вы видели их? — негромко спросил Намджун, услышав, что старший охотник, шедший впереди, заговорил об эльфах. — Ай, не, малец, — вымолвил в ответ тот, натягивая сильнее капюшон плаща, ощущая, как с новой силой завыл ветер. — Вживую не видывал, но много слыхал от деда и отца. — Они ловили их? — юноша повернул голову, ожидающе поглядывая на собеседника. — Да, и торговали. За одни только белокурые пряди можно было получить мешок золотых, — он усмехнулся и сказал ещё что-то насчёт количества мешков с монетами, предлагаемых королевой за поимку эльфа — тех денег хватило бы на пять нерабочих лет. — Эльфы взаправду такие, как о них рассказывают? — не унимался младший, заставляя новую усмешку появиться на губах охотника. — Мне-то откуда знать. Говорю же: не видывал в лесу никого, кроме зубастых и голодных тварей. По рассказам деда могу молвить, что они прекрасны, как солнечный свет, появляющийся после длительного снегопада. А там — кто его ведает. Альвы не являются взору, верно, лет пятнадцать, ежели не больше. Однако я слыхал от охотника с севера, что он недавно приметил пыльцу на хвое, когда выслеживал дичь. Вероятно, остались ещё, только прячутся больно ладно. — За полсотни мешков серебряных и тридцатку золотых я и покойника живым Её Величеству достану, — хмыкнул второй, затем хрипуче рассмеялся. — Вот увидите, вскоре я лично притащу альва за космы во дворец. Намджун отвернулся, перешагивая горсть снега. Он представлял себе лучистых богинь, длинноволосых, тонких, как тростинки. Ему казалось, что поймать такую — дар всевышнего. Юноша обязательно оставит себе белокурую прядь, что бесспорно будет лучшим трофеем в его небольшой коллекции. Сильнее съёжившись от холода, Намджун, оглядываясь, зашагал быстрее. Думалось, что деревьев стало куда больше прежнего или они словно становились толще, окружая шедших охотников. — Погоди. Я слышу шорохи, — проговорил старший, косясь в сторону колючих разросшихся кустов, ветки которых были усыпаны снегом — будто это его белые листья. Намджун и другой охотник насторожились, стискивая в руках оружие. Прошло несколько минут, но из-за кустов никто не показался. Они вновь осмотрелись и двинулись вперёд, однако на сей раз юноша первым услышал посторонний хруст. Остановившись, Намджун двинулся к соснам, прицеливаясь из арбалета. Сзади послышался рык, заставляя обернуться — из кустов на охотников выпрыгнул огромный чёрный волк. Юноша не успел сделать движения, как рядом с ним возникла ещё одна пасть. Она вцепилась в арбалет, отчего Намджун услышал хруст оружия. Вытащив нож, охотник ударил волка в шею, но тот успел вовремя дёрнуться и отскочить. Зарычав громче от нанесённой раны, которая получилась не такой глубокой, как предполагал юноша, зверь прыгнул вперёд, заставляя его отшатнуться. — Гляди, ещё двое! — прокричал мужчина, указывая Намджуну на появившихся огромных волков, прибежавших по их шкуры. — Туда! Живее залезайте! — старший указал на дерево. — Мы не справимся со всеми! — и, развернувшись, нанёс удар скалящемуся волку в нос. Юноша закивал и, ринувшись вперед, выронил арбалет. Хищник приблизился к нему, ставя массивные лапы на холодную землю, где в некоторых местах снег окрасился в багряный из-за капель, стекающих с кровоточащей раны. Нагнуться за оружием не удалось, поэтому пришлось кинуться к обрывистому склону, где росли деревья, на которые без труда можно было тут же взобраться. Добежать он не успел — волк прыгнул, смыкая челюсти на плече. Юноша застонал от пронзающей боли. Кто-то из охотников выстрелил в зверя, из-за чего следом послышался скулёж и хватка ослабла, позволяя выбраться из плена острых клыков. Вытаскивая клинок, Намджун хотел было нанести удар, да только новый разъярённый рык заставил его попятиться. Отступив назад, юноша замахнулся, а хищник, не переставая рычать, кинулся на него, сбивая с ног и тем самым сталкивая охотника со склона. Намджун полетел вниз, ударяясь о стволы попадающихся деревьев и впоследствии теряя сознание. Происходившее засим он не помнил, а даже если и приходил в себя — не понимал. Лишь пару раз, бессознательно открывая налившиеся свинцом веки, ему мерещился свет — странный, неведомый доселе, разве что схожий с желтоватыми лучами солнца, только откуда же ему явиться в тёмном заснеженном лесу? Голова юноши гудела, ни руки, ни ноги не чувствовались, точно онемев от травм, полученных при падении. Временами он издавал беспокойное бормотание, вместе с ним на поверхности кожи проступал липкий лихорадочный пот. В какое-то мгновение боль словно затихла, и юный охотник задышал ровнее. Через ещё некоторое время Намджун окончательно открыл глаза, встречаясь с ясным голубым небом и весенним теплом. Поначалу, продолжая лежать на спине, ощущая под ладонями ласку молодой травы, юноша подумал, что умер. Он не чувствовал тяжести в теле, его не преследовала головная боль — была лишь неясная невесомость в безмерном потоке приветливого ветра. Вытянув руку вперёд, Намджун коснулся его мягкого языка, что не был схож с привычными укусами обозлённой вьюги. Охотник приподнялся на локтях, замечая отсутствие сапог на босых ступнях, также на нём не было плаща и котты — оставались лишь нижняя туника и штаны. Впрочем, он не сильно расстроился, потому как в них под активными солнечными лучами ему было бы попросту душно. Поднявшись на ноги, юноша стал осматриваться. Вокруг по-прежнему был лес, но не привычно убаюканный метелью — со всех сторон шелестела зелёная листва, будто разговаривая с очнувшимся гостем. Яркостью красок мигали цветы, качаясь на стеблях, должно быть, танцуя на пару с ветром. Намджун никогда прежде не знал подобного счастья, ему чужд такой ощутимый мир солнца, где каждое растение казалось живым существом, улыбающимся и радостно тянущимся к свету. Ступая по траве, он заметил насекомых, которые летали от цветка к цветку, жужжа единым оркестром. Расправив руки, точно крылья неокрепшего орла, который взлетел, впервые в полной мере познавая свободу, юноша растянул губы в улыбке. Он всё ещё не понимал, как очутился здесь и почему не ощущал ни ушибов, ни волчьего укуса, которым наградил его зверь перед падением с высокого обрывистого склона. Охотник шагнул вперёд и присел на корточки, протягивая руку к красному цветку, который выделялся среди остальных на небольшой поляне. Схватившись за стебель, Намджун сорвал его, выпрямляясь и сжимая бутон меж пальцев. Лепестки сорванного цветка поблекли на глазах, теряя былую красоту. — Отныне я знаю, почему человека нарекают самым страшным зверем, — чья-то речь послышалась сзади, отчего охотник мгновенно обернулся, встречаясь с прозрачностью голубых глаз. Из-за ствола липы выглядывал мальчик, белокурый, имеющий кожу оттенка желтоватой жемчужины, полные розовые уста и аккуратные заострённые ушки. Он держался крохотными ладонями за дерево и Намджун заметил, как после его прикосновений, на коре оставались сияющие крупицы пыльцы. Это несомненно был эльф, что ни на есть настоящий эльф. Очарованный созданием, юноша ступил вперёд, оттого мальчик сделал пару шагов назад. Намджун увидел, как он перевёл взгляд на сорванный цветок и как после заблестели его глаза — слёзы грозились омыть кожу округлых щёк влагой. Охотник приоткрыл рот, представляя, сколько людей сгинуло в поисках этого волшебного блеска; он не мог поверить в действительность происходящего, не мог осознать, что те самые слёзы, которые обладали огромнейшей силой, сию минуту бесследно прольются, подобно обычной воде. И вот они покатились по щекам, падая на землю — Намджун, затаив дыхание, смотрел на завораживающее сияние влажных дорожек. Ладони зачесались в жажде урвать хоть малую долю магии. В местах, куда скатывались капли, появлялись ростки, а следом к солнечным лучам тянулись молодые бутоны, которые незамедлительно раскрывались, рождаясь новыми огненно-красными цветами, точь-в-точь похожими на тот, что засыхал в руках у юноши. Эльф присел на землю, слагая что-то на непонятном Намджуну языке, и аккуратно прикоснулся кончиками пухлых пальчиков к лепесткам. Цветы пошатнулась, словно отвечая ему киванием, после чего мальчик поднялся и вновь устремил очи-аквамарины на своего гостя. — Я в долине эльфов? — охотник не мог перестать разглядывать существо, которое въяве было намного прекраснее, чем в людских повествованиях. На свой вопрос юноша получил кивок, задавая новый: — Как я здесь очутился? — Ты взывал о помощи, и ты получил её здесь, — снова послышался мягкий перелив голоса, будто бы сливающийся с пением птиц и жужжанием насекомых долины. Мальчик обошёл липу и подошёл чуть ближе к Намджуну, давая рассмотреть себя в полной красе. Вблизи охотник заметил, что эльф скорее был похож на юношу, но из-за невысокого роста, хрупкого телосложения и розового румянца на округлых щеках с расстояния виделся почти ребёнком. Он тоже стоял босым, на нём была тонкая белая, как снег, туника и землистые штаны, открывающие обзор на острые косточки щиколоток. — Это ты залечил мои раны? — эльф стал обходить охотника, не отрывая взора, тот, в свою очередь, не переставал глядеть в ответ. — Да, — остановившись напротив, сказал он. — Твоё тело здорово. — Благодарствую, альв. — Плоха твоя благодарность, человек. Не успел ты очнуться, как враз принялся губить мой дом, — Намджун взглянул на засохшее растение, что начинало гнить и осыпаться прямо на ладонях. Протянув руки вперёд, он позволил забрать маленьким пальцам остатки цветка. — Значит, ты обитаешь в сих краях один? — навострив уши, заметил юноша. Существо подуло на свои ладони, отчего сухой стебель и лепестки цветка превратились в пыльцу, рассеиваясь по поляне. — Твой род перебил моих братьев и сестёр, — радужки эльфа потемнели, наполняясь глубиной печали. — Я обречён на одиночество, — он отвернулся, шагая в тень могучего дуба. Намджун не услышал во фразах озлобленности, одна тоска жила в речах волшебного создания. — Я сожалею, — сказал юноша, медленно ступая следом, дабы не спугнуть его. — Ты не ведаешь значения вымолвленных тобою слов, — эльф подошёл к дубу, укладывая ладошку на ствол дерева. — Что ты жаждал найти в лесу? — Я охотился, — Намджун зашёл под тень дерева, чувствуя, как ступни щекочет трава, колышущаяся под дуновением ветерка. — Лесные звери тебе не по зубам. — Я охотился не один. Мы блуждали в поисках медвежьей шкуры, — не раздумывая, соврал охотник и, приблизившись к дубу, прикоснулся к коре. Под рукой пульсировала мощь возросшего здоровяка. — И повстречали стражей леса. Тебе повезло, охотник. Не будь я неподалёку, ты бы замёрз и умер, — мальчик погладил дерево, вновь прошептав что-то на непонятном языке, отчего листва над их головами разразилась звонким шелестом. Юноше думалось, что подобным образом они вели между собой беседу. Поджав губы, Намджун всматривался в профиль, где выделялись округлые, напоминающие набухшие бутоны, губы. Эльф стоял лицом к дереву, и его грудь вздымалась в спокойном, равномерном дыхании. Существо не страшилось человека, который, не отводя взора, впитывал в себя неземную эльфийскую красу. Он не видел в нём врага. Юноше вдруг стала понятна лёгкость поимки этих лесных созданий — прятаться, видно, они — мастера, но наивность или, возможно, то была слепая доброта, губили одного за другим. Подтверждением мысли являлся мальчик, стоящий перед ним, единственный оставшийся в своём роде и хранивший в себе такие черты. Намджун не знал, что в нём преобладало: жалость или злость на глупость сих существ, однако он чувствовал скрежет, кой разносился эхом в груди. Отвернувшись, он взглянул на небо, сглатывая и понимая, что утерял всякий ясный взгляд на предстоящие действия. Человечность взошла на ступень выше, оказываясь напротив пламени, которым горел молодой охотник, чтящий своё дело. Раньше он не слишком задумывался, правильным ли было твёрдо держать арбалет в руках и целиться в жилку, в которой трепетала кровь, разнося бурление жизни по организму. В нём нечто перемкнуло — юноша терзался в сомнениях: сможет ли он, ослепнув от блеска монет, перетянуть тонкие щиколотки верёвкой, жестоко обрекая на страдания и будущую гибель? — Можно ли где-нибудь испить? — спросил Намджун, замечая дерущую сухость в горле. — Следуй за мной, — мальчик обошёл дерево и повёл охотника за собой. Тот, обречённый мукой раздумий, неотрывно наблюдал за маленькой фигурой эльфа. Очутившись перед журчащим ручьём, юноша опустился на колени, принимаясь пить, затем омывать лицо приятной прохладой. Капли воды будоражили и придавали ясности рассудку. Молодое тело пропитала бодрость, отчего Намджун стал чувствовать себя лучше. Поднявшись с колен, он не увидел рядом обитателя цветущей долины. Юноша присмотрелся и заметил движущееся белое пятнышко среди деревьев — мальчик, шагая по поляне, нагибался к земле. Не желая мешать существу, охотник остался у ручья, снова опускаясь на колени и набирая в ладони прозрачной жидкости. Вдоволь напившись, Намджун подметил рядом знакомые оголённые ступни и обернулся. Эльф протягивал ладонь, на которой покоились крупные ягоды земляники и малины. — Прими угощение, — сказал мальчик, отдавая охотнику собранные плоды. — Ты очень щедр, — кивнув в знак благодарности, юноша принялся есть ягоды. Ему думалось, что доселе подобных он не пробовал — в них оказалось много сладкого сока, который, словно хмельной напиток, распространялся теплом по языку и горлу. Кончив их есть, Намджун был полностью сыт, хоть и проглотил всего маленькую горстку лакомства. Смыв с рук ягодную сладость, охотник взглянул на эльфа, что сел на траву, опуская пятки в холодную воду. Расслабленность и умиротворение не покидали его лица. Сев подле, юноша повернулся к ручью, вновь ощущая в горле давящий ком предстоящего решения. Он промолчал минут пять, а следом вымолвил: — Как ты тут живёшь один? Тебе не тоскливо? — Бывает несказанно тоскливо, — признался мальчик и посмотрел на собеседника, точно ища в нём понимание. — Иногда меня развлекают бабочки, иногда я беседую с цветами, а порой ко мне прилетают птицы и приносят вести, однако это ненадолго унимает тоску. Изредка я выхожу из долины в заснеженный лес и брожу там, если не услышу людские голоса. — Ты скрываешься от людей, но почему не боишься меня? — чуть сдвинув брови, Намджун окунулся в лазурь омутов волшебного создания. Юноша проникался искомым им пониманием, начинал сочувствовать и сожалеть о поступках человечества, что принесли множество вреда миру магии. — Здесь я в безопасности. Мой дом не позволит обидеть меня, — вокруг раздался шелест листьев растений — чёткое подтверждение сказанному. — Я не обижу тебя, — заверил Намджун. — Я верю. На плечо охотника приземлилась крохотная птица и залилась пением, вызывая улыбки. Малютка очень старалась произвести хорошее впечатление на нежданного гостя: не умолкая, она спрыгнула на его колено, а после села на протянутую эльфом руку. Мальчик улыбнулся шире, отчего его глаза превратились в щёлочки-полумесяцы, и запел вместе с пташкой, двигая ступнями в ритм по воде и создавая мелкие брызги. Намджун переводил взор с птицы на хозяина сего края и наоборот — на кроху, что громко заливалась, распространяя завораживающее пение по округе. Он осознавал, что ни за какие мешки серебра и золота не сможет причинить боль столь светлому, солнечному созданию. Пусть и последний, но он будет нести мир и тепло на усеянную войнами холодную землю. Намджун не знал, сколько дней провёл среди шёпота деревьев и нескончаемых лучей, светящих с ясного голубого неба. Чимин — именно так, как охотник узнал чуточку позже, звали эльфа — оповестил его, что в долине время идёт куда медленнее. За пределами могла пройти уже целая неделя или долгий холодный месяц — юноша не спешил возвращаться. Он был пленён красками здешней ночи и близостью звёзд, и не менее покорён обществом эльфа, который со временем стал ему напоминать обычного мальчишку, каких он знал у себя в поселении, только неимоверно добросердечного, коих среди «обычных» было не так уж и много. Они нескончаемо беседовали, Чимин открывал охотнику маленькие тайны долины: как правильно общаться с растениями или слышать смех бабочек, а по ночам ловить свет звёзд на кончиках пальцев; Намджун же вдавался в воспоминания, зачастую рассказывая о семье, наслаждая эльфа непознанными им моментами материнской любви и незаменимыми учениями отца. Вспоминая о родителях, юноша осознавал, что пора выдвигаться домой — там, в родном доме, его наверняка оплакивали, считая мёртвым, на сей раз не сумевшим постигнуть удачу возвращения, поэтому спустя три ночи на утро охотник сообщил мальчику о возвращении в поселение. Чимин опечалился решением. В кои-то веки он вновь общался не только с деревьями и животными. Все эти дни эльф не чувствовал тени одиночества и тоски, но он не имел права препятствовать возвращению Намджуна, ясно понимая причины. Взяв слово с охотника, что тот, хоть изредка, будет наведывать долину, мальчик оповестил о готовности проводить его, чтобы по дороге новый друг ненароком не нарвался на остроту зубов и когтей лесных стражей. Юноша поначалу отказался, опасаясь не прекратившейся охоты, ведущейся далеко не на медведя, как соврал он ранее, неизменно стыдясь признаться эльфу в своей лжи. Но, пораздумав, он пришёл к выводу, что времени, вероятно, прошло немало и не было гарантии, что товарищи после нападения волков остались живы. Намджун понял, что самому выбраться из леса будет крайне трудно, поэтому ему всё же пришлось согласиться. Двинувшись в путь, по началу они некоторое время молчали, наблюдая за тем, как зелень травы плавно сменяется на сатин снега. Охотник съёжился от смены температуры, чувствуя, как голые ступни немеют от соприкосновения с холодным белым покрывалом. — Возьми меня за руку, — вымолвил эльф и протянул ладонь, ступая по снегу совершенно спокойно. Намджун без вопросов схватился за его пальцы, точно накидывая на себя не один слой одёжки — по его телу мгновенно расползлось тепло. Разговаривая, они без труда преодолели могучую чащу, не встретив по пути ни одного хищного зверя. Вскоре меж рядов сосен показалось просветление и Намджун с грустью понял — им пора прощаться. Остановившись под деревом, охотник приподнял уголки губ, в который раз благодаря мальчика за спасение. Эльф с трудом прощался с человеком: голубизну глаз заслонили слёзы. Юноша помнил, что они являлись волшебными, только надобность в них меркла на фоне печали от расставания. Намджун стал благодарить снова, но мальчик остановил его речь, прерывая собственной: — Мне не нужна твоя благодарность. Мгновенья, в коих ты развеивал тоску — теперь моя большая ценность, — сказав, он на миг задержал свой взор, а после развернулся и двинулся обратно вглубь, не желая более ощущать боли прощания. Намджун стоял на месте, провожая взглядом небольшую фигурку. Грусть сменялась приятным ожиданием следующей встречи. Отвернувшись от эльфа, он сделал несколько шагов вперёд, как вдруг услышал громкий оклик и последующие оглушающие людские голоса. Его окружали радостные лица охотников, которые, отчаявшись, не ожидали увидеть юного товарища, считая его съеденным здешними лесными обитателями. Кидаясь к нему с возгласами, они заметили, что младший практически полностью раздет, а посему сразу же попытались укутать его и обогреть. Намджун побледнел, молясь, лишь бы Чимин успел спрятаться. Он не рисковал обернуться назад, чтобы удостовериться в его безопасности, поэтому только и мог напряжённо поджимать губы и, разжимая их, глотать ледяной ветер, убеждая охотников скорее покинуть лес. Мужчины понимающе кивали и, казалось, не замечали ничего подозрительного — юноша едва вздохнул со спокойствием, как услышал оглушающие, словно резкий удар по темени, слова: — На его одеянии пыльца, — прохрипел один из охотников, пристально следящий за ним с самого начала. — Взаправду она, — послышались подтверждения от остальных. — Глядите, альв! — закричал мужчина, замечая белокурую макушку, показавшуюся из-за дерева. — Хватайте его! Не упустите! — Нет, остановитесь! — закричал Намджун, но его схватили по обе руки, не давая вырваться. — Он последний в своём роде, мы уничтожили всех! — юноша пытался вырваться, но его кинули в снег и заломили руки, а тем временем несколько охотников уже бежали за эльфом, который, задыхаясь от ужаса, пытался спастись. Страх парализовал подобно яду — долина, где мог он уберечься, находилось далеко, оттого бежать приходилось как можно быстрее. Люди, точно рой обозлённых ос, издавали пугающее гудение, устрашая количеством и настигая с неимоверной скоростью. — Захлопнись, щенок. Ты хочешь, чтобы Её Величество усомнилось в нашей верности? — старший охотник отошёл от барахтающегося Намджуна и прищурился: мужчины преследовали эльфа, но по-прежнему оставались у него в хвосте. — Стреляйте, олухи, но не смейте загубить его! О, как безразличен, как страшен был свист выпущенной стрелы. Юноша лежал на земле, не смея моргнуть, слыша, как одна за другой стрелы грозились попасть в наивное кричащее сердце. Казалось, что они все целились в эльфа, но попадали в тело Намджуна, беспощадно пронизывая иглами боли. Он услышал крик и распространившееся ликование охотников. Его больше не держали, но юноша лежал, не находя в себе силы подняться под грузом собственной вины. Поднимаясь на дрожащих руках, Намджун повернулся — Чимина тащили по снегу, за ним тянулась кровавая дорожка, которая, молодой охотник был уверен, была протоптана для него в саму дьявольскую бездну, потому как он, именно он, по обычной глупости обрёк невинное создание на смерть. — Экий молодец, — похлопав Намджуна по плечу, старший криво улыбнулся. — Сознавайся, таков был твой помысел? Выманил его нам на вид. Ай да, славная работёнка. Я обязательно замолвлю о тебе словечко перед королевой. Намджун молчал, видя, как очи Чимина наполняются болью и серостью обиды. Эльф верил в обман и осознавал свою наивность, а охотник продолжал молчать, не пытаясь переубедить ни себя, ни его в обратном. Так эльф, раненый и убитый горем предательства, попал в замок. Королева, порядком отчаявшаяся в его поимке, завидев принесённую добычу, заплатила охотникам вдвое больше обещанного за молчание, отчего те, поклявшись не открывать рты, остались чрезмерно довольны. Мальчика заперли в восточном крыле, куда лишний раз не ходили придворные — эта часть замка имела отдельных слуг, которые не посещали основные залы. Вдова приказала любыми способами заставить волшебное создание плакать — ей необходимы были слёзы, на силу коих она возлагала последние надежды. Только белокурый мальчишка не хотел плакать — ни увечья, ни пытки не могли заставить его проронить и горошины слёз. Стискивая зубы, он терпел все попытки вытрясти из его уязвимого тела хоть небольшую каплю волшебства. Во мраке темницы Чимин не различал лица мучителей и вспоминал лишь одно — лицо Намджуна. Он не злился на него, но был сильно обижен обманом. Разочарование в людях терзало его похлеще ударов. Без света солнечных лучей и теплоты эльфийской долины мальчик не мог восстанавливать силы и заживлять раны. Сознание становилось плохим, а дыхание от тяжести тьмы — затруднённым. Его поили водой и пытались кормить какой-то жижей, но легче от этого не становилось, наоборот, казалось, что в животе появлялся камень, что тянул всей тяжестью к холодным плитам пола. Спустя какой-то промежуток времени, (Чимин, потерянный не только в сутках, но и в себе, не осознавал, провёл ли он в плену три дня или три недели) когда его оставили одного в душном, угнетающем помещении с оковами на запястьях и щиколотках, эльф уловил за дверью знакомую надрывно-злую женскую речь, принадлежащую хозяйке замка. Вдова беспрестанно повышала голос — из-за толщины стен эльф почти не мог расслышать слов. Шум затвора привлёк его внимание, заставляя не без труда приоткрыть веки. Со скрипом отворилась тяжёлая дверь, и рыжие факелы забежали внутрь, выгоняя темноту. Мальчик увидел зашедшую высокую, статную женщину с раздосадованной гримасой. Она хмурилась, гневно поджимала уста и дёргала тонкими пальцами. Одёрнув подол юбки, королева приказала закрепить факелы и, отдав приказ всем покинуть помещение, подошла ближе к Чимину. Эльф продолжал находиться в полулежащем положении, напрягая только помутневшие очи, чтобы получше разглядеть вдову. В отсвете огня она виделась осунувшейся, будто совсем не спавшей, несчастной правительницей людского королевства. Эльф учуял слабость и ноющие раны глубокого горя. Она пыталась предстать пред ним высокомерной и отчужденной, но мальчик внятно видел её изнанку. — Мне нужны твои слёзы, упрямый альв, — сжимая подол меж пальцев, женщина окатила сталью голоса со слышимой в нём осиплостью. — Ты можешь быть свободен, как только я заполучу их магию — тебя вылечат и отпустят. Однако, ежели ты будешь и дальше настырно дерзить мне в моём желании, тебя убьют. Решение за тобой. — Я не могу явить вам чувства, когда внутри меня пустота. Я не заплачу от увечий и не смогу заплакать по вашему приказу, потому что всё, что ощущаю — безразличие. Вы можете сколько угодно терзать мою плоть, но желаемого вы никогда не добьётесь, — сухими устами прошептал эльф и прикрыл веки, подписывая себе смертный приговор. Королева молчала, и мальчик был уверен, что она сию минуту двинется к двери и отдаст приказ о казни. Он был готов встретиться со смертью, потому как сказанное им являлось правдой. Чимин дышал тише. Темнота медленно начинала губить его. Раны не затягивались. Ему было трудно сдвинуться с места, на это требовалось много сил, которых он не имел. Мальчик вдруг задумался: неужели, также закончили его братья и сёстры? В темноте и бессилии, без шанса напоследок взглянуть на небесную лазурь, что разрезают яркие лучи солнца. Эльф представлял долину с ласковым ветром и блеском травы, с шелестом листьев и успокаивающим звучанием пения птиц, мысленно прощаясь с ней и прося прощения. Долина без него станет ветхой, она померкнет и завянет, обрастая сыростью, глушью и морозом. Её тоже неминуемо постигнет гибель. Ощущая навалившуюся тяжесть, Чимин вновь закрыл глаза, но открыл их почти сразу же — оглушающим громом разразился плач. Осознавая безвыходность, правительница не смогла сдержаться и впала в рыдания прямо перед эльфом. — Молю тебя, альв! — женщина опустилась на колени, хватаясь за его грязную тунику. — Я встала перед тобой на колени, видишь? Мне необходимо волшебство! Только оно… только оно осталось… Только на него надежда! О, альв, что ты хочешь? Я дарую тебе земли… Много земель! И слуг! Мне нужны лишь твои слёзы… — Отчего они вам — человеческому роду? Ради победы в войнах, ради власти и мешков золота? — мальчик плотнее прижался к холодному камню стены, наблюдая за страданиями королевы. У него не получалось откликнуться на её отчаяние — слишком много боли королевский трон принёс волшебному миру. — Или вы жаждите вечной молодости, Ваше Величество? — Нет… нет, — шептала она, сгибаясь в рыданиях. — Не для сего, не для сего… — Ежели нет, в чём замысел ваш? Люди мучили меня: пытали, били, раздевали до гола, лишь бы хоть одна слеза упала им в руки — и всё по вашему указу. Для чего же, ежели не для власти, денег и никогда не покидающей вас красы? — Молю, прости меня, альв… — женщина схватилась за его штанину и открыла рот в новом звуке, кой стал пустым, стоило по двери раздаться глухому стуку. Она стала открываться, отчего заплаканная вдова вскочила на ноги, поправляя роскошные ткани своего одеяния. Первой показалась служанка, она поклонилась Её Величеству и, извиняясь, произнесла: — Он не переставая рыдал, как только вы вышли из покоев. Я не сумела его успокоить, — в помещение влетел ребёнок, которому было не больше шести годиков. Он, хлюпая носом и слегка пошатываясь, подбежал к королеве и вцепился в её юбку. — Принц сбежал к вам, — продолжила объяснять она, неотрывно кланяясь и извиняясь за беспокойство госпожи. — Мама, кто это? — малыш указал дрожащей ручкой на эльфа, с любопытством разглядывая его с ног до головы. Чимин делал тоже самое, получая в ответ его детскую, квадратную и немного кривую улыбку. У волшебного существа отпали всякие вопросы, для чего вдове нужны были слёзы — ребёнок был худ и даже в тусклом освещении эльф заметил его бледность и большие впадины под глазами. Принц болел, от него смердело смертью, но в тёмных карих омутах можно было уловить блеск большого желания жить. — Тэхён, я разве не попросила тебя лечь спать? — мать поправила его чёрные кудри и попыталась повернуть к двери, только ребёнок отказывался ступать обратно и ложиться в свою одинокую постель, где кашель точно норовил убить его снова и снова. — Мама, ты не ответила, — дергая её за одеяние, Тэхён желал услышать ответ. — Это альв, милый. — Из сказок? — маленький принц зашагал к пленнику королевы. — Тот, что спасёт меня? — подойдя, он положил ладони на руку Чимина, внимательно рассматривая героя маминых рассказов. — Да, это он, — женщина махнула служанке, оттого та скрылась за дверью, и следом сделала пару шагов к сыну. — Мама, а почему он пр-ривязан? — он дернул цепь, что отозвалась грохотом. — И у него много болячек, — пробубнил малыш, надувая губы и готовясь по новой расплакаться. — Его обижали? Почему он тут, а не тоже спит в постели? — слезинки покатились по впалым щекам, Тэхён снова дёрнул цепь, тем показывая своё негодование. — Мама, скажи… — от жалости к прикованному альву со множеством ран и не имеющему собственной кровати ребёнок заплакал. — Тэхён, какой из тебя принц, ежели ты только и делаешь, что плачешь? — королева наклонилась к нему, поглаживая по голове. — Альв… его вза-взапр-равду обижали, мама? — не прекращая реветь, он стал тереть глаза щуплыми кулачками. — Пойдём, я уложу тебя спать. Принц не был намерен уходить. Рыдая, он вскоре зашёлся глубоким кашлем, содрогаясь всем небольшим тельцем и не имея возможности остановиться. Встревоженная мать прижала ребёнка к себе, крича служанке, чтобы она поспешила за лекарем. Лицо Тэхёна покрылось пунцом. Королева пыталась помочь остановить приступ кашля, но лучше не становилось. Глаза малыша слезились, он заламывал бровки в плену проявления болезни. Чимин, наблюдающий за принцем и ощущающий сострадание, стискивающее сердце, протянул к нему слабые руки. Ребёнок отстранился от матери и упал в объятия к эльфу, познавая поглощающее тепло, что являлось большим успокоением. Цепляясь пальчиками за тунику существа, он начинал дышать куда спокойнее прежнего. Чуть позже его приступ стал совсем отступать, и подбежавший лекарь застал уснувшего малыша в объятиях Чимина. Королева, не двигаясь, смотрела на больного сына, что размеренно сопел под оковами пленника. Эльф не отворачивался от ребёнка, словно находя исцеление в его искренности. — Подготовьте в восточном крыле комнату, — вымолвила королева спустя пару минут, забирая спящее дитя из рук волшебного существа. — И пригласите туда лекаря, — обнимая принца, она посмотрела на Чимина, негласно моля о прощении. — Вам надобно было просто просить меня о помощи, Ваше Величество, — прошептал эльф, пока с него снимали оковы. Кивая, женщина удалилась, а следом и самого эльфа увели из темницы, располагая в просторных покоях. В этот же поздний вечер к существу зашёл лекарь, обрабатывая и перевязывая многочисленные раны и ушибы. Когда старик, оставив несколько травяных отваров, покинул помещение, мальчику принесли запоздалый ужин, к которому он не притронулся за всю долгую синюю ночь. Эльф пролежал на кровати без сна до рассвета: мысли назойливыми насекомыми жужжали в ушах, бегали по подушкам и кружили над макушкой, отгоняя желанную дрёму. Сумев провалиться в сон, Чимин проснулся через три часа от скрипа двери, порядком насторожившись. Взглянув в сторону проёма, эльф не заметил людской фигуры, однако, развернувшись на бок, носом к носу столкнулся с бледным личиком ребёнка. Мерцая очами, Тэхён положил ладони на постель, что была ему по грудь, и закряхтел, пытаясь взобраться. Эльф, не раздумывая, протянул руку, подтягивая принца и помогая залезть. Тот со счастливой благодарностью улыбнулся, ныряя с головой под одеяло и подползая к волшебному созданию под бок. Маленький комок, не высовывая личика, завозился, устраиваясь и закидывая худую ногу на живот Чимина, засопел. Не шевелясь, мальчик прислушивался к дыханию принца, замечая на каменной стене замка забежавший в гости луч. За ближайшие полгода это было первое дыхание солнечного света в королевстве холода и вечного снега. Перед тем, как уснуть, Чимину, который смотрел на его сияние и чувствовал рядом согревающее тельце малыша, на миг показалось, что он наконец очутился дома. С сего дня эльф стал неотъемлемой частицей небольшого мира Тэхёна. Ребёнок души не чаял в волшебном друге и потому следовал хвостиком за ним повсюду, даже несмотря на то, что Чимин, кроме покоев, выделенных ему, да покоев самого принца и изредка сада, никуда не выходил. Эльф старался вести себя осторожно, иногда узнавая в лицах проходящих слуг — мучителей, которые, надев оковы, терзали его в замкнутом тёмном помещении. Мальчик понимал, что они были вынуждены подчиняться приказам королевы, но всё равно не мог позабыть плети, сжимаемые их руками, и грохот цепей. Если упомянуть саму королеву — она лишний раз старалась не являться на глаза эльфу, ощущая удушающую вину и предпочитая наблюдать за общением сына и гостя из мира магии издалека, либо узнавать во всех подробностях детали их встречи от слуг. Женщина была убеждена, что мальчик не причинит вреда её сыну, ведь замечала просветление в чертах Тэхёна и не меркнущую квадратную улыбку — он виделся ей более живым и менее капризным. Лекарь говорил, что болезнь продолжала прогрессировать, но вдова не прекращала верить и надеяться на выздоровление наследника. Первое время Чимин тосковал: стены замка, словно дорогая клетка, из раза в раз заставляли его вспоминать о зелёных просторах и бездонной голубизне, возвышающейся над головой. Однако его тоска не была долгой — её рассеивал принц. Звонкий смех ребёнка был заразительным, и эльф не мог не улыбаться на его глупые выходки и огромную любознательность. Почти каждый вечер, как только служанки покидали покои наследника, убедившись в том, что малыш спит, он хитренько улыбался и бежал в комнату к эльфу, находя сон лишь в его объятиях. Принцу нравились рассказы о разговаривающих деревьях и цветущей долине, где царствовало вечное тепло, а ветер был ласково свеж. Уставший от коварной метели, он мечтал побывать в тех краях с Чимином, босым пробежать по поляне и искупаться в прозрачной воде ручья. Рядом с эльфом Тэхён забывал о болезни и противном кашле, о слабости в ногах и извечной усталости. Он был полон радостей и мечтаний, полон любви к бережным прикосновениям и мягкому голосу, ведающему о чудесах. Держа за руку нового друга, укутанный слугами, ребёнок шагал по снегу, неугомонно рассказывая о своём сне, в котором он и Чимин гуляли по лесу, собирая грибы и ягоды. Эльф шёл рядом, внимательно вслушиваясь во всякое произнесённое малышом словцо, и аккуратно сжимал его тонкие пальчики. Они гуляли по заснеженному саду. Погода была благоприятной для прогулки. Морозный воздух щипал щёки, отчего на привычных белёсых щеках Тэ появлялся бледно-розовый румянец. — Минни! — прикрикнул маленький принц, обращая внимание эльфа на ветку ближайшего дерева. — Птица! Гляди, птица, Минни! — он чуть ли не запищал от восторга, услышав её звонкое пение. Чимин улыбнулся на столь бурную реакцию — птиц, как и любых других животных, кроме тех, что подают на обед, здесь было немного, как, впрочем, и растений с насыщенно-зелёными листьями. Приложив палец к своим округлым губам, мальчик попросил ребёнка быть немного тише, дабы не спугнуть пернатую. Послушно кивнув, принц улыбнулся и потянул эльфа поближе к дереву, наслаждаясь чудесными переливами пения. Когда птица замолчала, любопытно оглядывая слушателей, Чимин протянул руку — та ежесекундно соскочила с ветки и села на его запястье. — Ого! — воскликнул малыш, разглядывая пташку. Протянув кончик пальца, он аккуратно дотронулся до оперения и погладил. — А вдр-руг она из долины? — Маловероятно. Я помню всех птиц, обитающих там, — вымолвил эльф, после чего птичка взлетела и села на кудрявую черноволосую макушку. — Ты ей приглянулся, — шепнул он, замечая радостное изумление ребёнка. — А почему я? — побоявшись спугнуть, так же шёпотом спросил Тэхён и заинтересованно взглянул огромными карими очами на Чимина. — Потому что птицы чуют сердечную доброту, — пташка чирикнула и взлетела, взмахнув на прощанье крыльями. Ребёнок, приоткрыв рот, наблюдал за ней, пока та совсем не скрылась, а затем, подбежав к эльфу, вновь схватился за его кисть. — А знаешь… — начал он, в раздумьях шагая вперёд. — Минни, ты пер-рвый, с кем мне хор-рошо. Ты — мой пер-рвый др-у-уг, — сказал малыш, немного картаво и с усилием выговаривая букву «р». — Со мной никто не хочет др-ружить, кроме мамы. Служанки всегда что-то шепчут между собой, а ещё у них глаза такие, будто они хотят плакать… Особенно когда приходит стар-рик с вонючими отвар-рами. Это всё из-за моего кашля, Минни. Они думают, что я умр-ру, как папа, — принц обернулся, замечая, что эльф остановился. Он уловил блеск в очах друга. — Ты тоже будешь плакать? Минни, я обижусь! Ты как все взр-рослые… — Тэ всхлипнул вместе с ним. — Думаешь, что я умр-ру? Эльф молча опустился перед ребёнком на колени и прижал его к себе. Слезы потекли ручьём, падая на тощее тело малыша и впитываясь в одежду. Чимин знал — магия не поможет, ведь слёзы не в силах спасти умирающего. Смерть не отступит даже перед их волшебством. Оттого печаль, захлестнувшая его, заставляла трястись в рыданиях, проливая бессильные потоки влаги. Единственное, что он мог сделать — это дарить мечты и наслаждать общением, пытаясь оттянуть трагичный конец. Прижимаясь к мальчику, принц зарыдал вместе с ним. Герой маминых рассказов плакал — ребёнок догадывался, что даже он не мог спасти его от настигающей гибели. Тэхён и Чимин были неразлучны. Эльф, осознавший важность собственного нахождения рядом с принцем, практически не покидал его на протяжении дня, а ночью, когда малыш взбирался к нему на кровать, не переставал обогревать своими объятиями. Мальчик очень привязался к сыну королевы и, если бы ему предложили вернуться обратно в долину, он вряд ли бы согласился — попросту не мог оставить Тэ в одиночестве мучиться в кошмарах с болезненным кашлем. Принц становился для него не только другом, а неким смыслом существования. Чимин в ужасе думал о его смерти, зная, что после его жизнь станет безлика. Побывав во дворце, ощутив искренность Тэхёна, его доброту, рвение к знаниям, его честность и жажду жить, эльф не смог бы спокойно обитать в долине, как прежде. Его видение изменилось, взгляд стал иным, мальчик понял, что может помогать тем, кто по-настоящему в этом нуждается. Люди жестоки, порой даже слишком бессердечны, однако они привыкли выживать и защищать себя подобным образом, но стоило им протянуть руку помощи и показать, что может быть по-иному, что мир возможно соткать из добра, а с каждого нужно лишь по одной протянутой нити — Чимин был уверен, что они не отказались бы его изменить. Ожидая принца в его покоях, пока ребёнка купали служанки перед сном, эльф сидел на краю кровати, тихо напевая себе под нос. На четвёртый месяц пребывания Чимина в замке, королева смирилась с ночными побегами сына в его комнату и попросила мальчика оставаться ночью у Тэхёна. Так ей было спокойнее, ибо вдова понимала, что ребёнок находится под присмотром и, если бы случился новый приступ, ему почти сразу же могли оказать необходимую помощь. Состояние малыша с каждым днём становилось хуже. Он сильно похудел и почти не выбирался за пределы замка. Эльф, беря за руку, постоянно выводил принца на балкон, что открывал вид на просторы густого леса, и беспрестанно рассказывал истории, слушая которые, Тэ приподнимал уголки потрескавшихся губ в улыбке. Малыш старался оставаться бодрым, ему, как и прежде, был интересен окружающий мир, только за неимением сил, он всё чаще проводил дни на кровати, обхватывая пальчиками ладошку Чимина и прося его спеть какую-нибудь песню. Эльфу было до невозможности тяжело сидеть подле и прятать рвущееся горе, но он пересиливал себя и беспрестанно напевал убаюкивающие колыбельные, вслушиваясь в которые кашляющий ребёнок помалу успокаивался и засыпал. В покои вошла королева. Женщина в последние недели осунулась, словно усохла, и порядком померкла. Ей приносило не меньше боли нынешнее состояние сына, но она до последнего не хотела мириться с неизбежной смертью. Правительница изо дня в день надеялась, что ему станет лучше, только чудо никак не происходило — он беспрестанно угасал на её глазах. Кинув на эльфа уставший взгляд, она подошла к кровати и села рядом, тяжело вздохнула и вымолвила: — Ты можешь возвратиться в лес, — Чимин заметил дрожь, что пробирала её руки. Он прекратил петь, сжимая уста. — Лекарь поведал мне, что он умрёт спустя две ночи. Я не смею более надеяться, видимо, такова его участь, коль даже твоим слезам не под силу его спасти. — Ваше Величество, я не сумею его оставить, — тихо произнёс мальчик, едва дыша от тяготы осознания близости расставания с Тэхёном. — Я желаю быть рядом до последнего вздоха. — Я благодарна тебе, альв, — вдова повернулась к нему и склонила голову. — Надеюсь, что когда-нибудь, ты сумеешь простить меня за мою жестокость, — она говорила и плакала, не смея поднять головы. — Я простил, поскольку осознал глубину вашего отчаяния. Не мне судить ваши поступки, ибо я не ведаю той муки, с какой вам приходилось жить всё это время, — эльф приподнял брови, наполняя слова искренностью. — Не будь я вашим пленником, я бы никогда не узнал Тэхёна. Вы вложили в него лучшее, Ваше Величество. Он стал значимым для меня, тем, без кого моя жизнь не станет прежней. Мне невыносимо больно принимать его смерть. Женщина плакала, кивала и утирала слёзы. Губы эльфа тряслись. Он действительно ощущал нестерпимую боль в грудной клетке. Приложив ладонь к груди, мальчик издал хрип и взглянул на открывающуюся дверь. В покои зашла служанка, держащая за руку принца. Поклонившись, она оставила его и ушла, а королева помогла забраться сыну на постель и укутала его в одеяло. Глаза Тэхёна блестели, он улыбался. Чёрные кудри после купания были влажными и некоторые волоски прилипали ко лбу. Ребёнок протянул тощую руку вперёд, желая уцепиться за эльфа. Чимин взялся за его ладонь и, не прекращая ощущать глухую боль, в ответ растянул губы в улыбке. — Минни. — Да? — Я, пока купался, вспоминал р-рассказы мамы, — начал малыш, устремляя на него неизменно горящие болезнью глаза. — И почти везде у пр-ринца была своя пр-ринцесса. Они др-ружили, им было хор-рошо вдвоём, а когда выр-растали — были всегда вместе. Мама, а ведь у каждого пр-ринца должна быть пр-ринцесса? Женщина, не задумываясь, кивнула и ответила: — У каждого, милый. — Я подумал и понял, что ты — моя пр-ринцесса, Минни! — Но принцессой должна быть девочка, сынок, — мать покачала головой и поправила подушку рядом с его рассыпавшимися кудрями. — Почему? — в недоумении спросил ребёнок и нахмурился. — По-иному не бывает, — она погладила его по голове и поцеловала в лоб. — Тебе пора отдыхать. Ты выпил снадобья, оставленные лекарем? — Угу, — насупился малыш, перебирая пальчиками ладонь эльфа. — Умница. Тогда засыпай, увидимся утром, — оставив ещё один поцелуй на острой скуле, женщина натянула улыбку и двинулась в свои временные покои, что находились рядом с комнатой сына. — Угу, — повторил он и, тяжело выдохнув, закашлял. Чимин тут же протянул отвар, стоящий рядом с кроватью, прикладывая к губам принца и прося немного отпить. Тэхён, чуть успокоившись, сделал несколько глотков и сморщился от горечи, что появилась во рту. Вновь сжав руку эльфа, он проследил за тем, как мальчик лёг рядом и прошептал ему: — Ты всё р-равно моя пр-ринцесса. Улыбнувшись, эльф кивнул и прижал маленького принца к себе. Жемчужные слёзы побежали по его щекам и скатились на тёмную макушку, впитываясь во влажные волосы. Ночь была беспокойной. Тэхён постоянно просыпался, мучаясь от жуткого кашля. Эльф, не спящий всю ночь, поил его отварами и не переставал тихо петь на ухо, пытаясь убаюкать и отогнать лезущие изо всех углов кошмары. Они так и норовили утащить ребёнка с собой — в пучину мрака, запаха гнили и скрежета костей. В покои несколько раз приходила королева — она тоже не спала всю ночь и, не в силах видеть мучения сына, удалялась из спальни, блуждая по балконам и лестницам спящего замка. По мере того, как малышу становилось хуже, Чимин сильнее ощущал сдавливание в груди — внутри жгло, словно там разразилось мощнейшее пламя, что, пылая, искало выход во внешний мир. Под утро на простынях мальчик обнаружил кровь, убеждаясь в правдивости названного лекарем срока, о котором поведала ему королева. Тэхёну оставалось совсем немного. — Минни… — прохрипел принц ближе к вечеру, едва раскрывая веки и поджимая губы, потерявшие всякий живой оттенок. Его ресницы дрожали, а дыхание было пропитано смертельной лихорадкой. — Да? — взглянул на него эльф, убирая своей небольшой ладошкой взмокшую от пота чёлку. — Мама обманула меня… — Обманула? — эхом повторил он, наблюдая за тем, как слезинки катятся по вискам малыша. — Она… она обещала мне… — ребёнок говорил тихо, с трудом, отчего Чимин наклонился ниже, желая впитать в себя каждый произнесённый им звук. — Что ты спасёшь меня… — мальчик и сам вслед за принцем помалу начинал трястись в рыданиях. — Но я умир-раю… Мне больно, Минни, и стр-рашно, — продолжал шептать он, держа друга за руку. Чимин, зажмурившись, накрыл второй ладонью его пальцы — впервые он был готов отдать всё за то, чтобы человек имел возможность дышать свободно, улыбаться, с неподдельной искренностью удивляться просторам и разнообразности мира вокруг, любить, жить, не боясь грядущего дня и вместе с ним ожидающей смерти. — Прости меня, Тэхён, — сгорбившись, вымолвил эльф — кипящая лавина готовилась вырваться изнутри. Сдавленно застонав, мальчик положил руку к обжигающе-горячей грудной клетке. — Ты… любишь меня? — боясь окутавшей темноты, ребёнок закрыл глаза. Рядом ощущалось сиплое дыхание и тепло тела эльфа. — Ты не оставишь меня, Минни? — Я буду рядом, — пообещал Чимин, готовый захлебнуться в нахлынувшей волне боли. — Я люблю тебя, Тэхён. Ты не будешь один. Крик наполнил помещение, и следом весь замок окатил ослепляющий поток света. Слуги в недоумении окружили покои, а внутрь вбежала ошарашенная вдова, страшась застать там воплощение ужаса, что сопутствовал её последние годы. Она неуверенными шагами ступала вперёд, боясь сделать лишнее движение — взглянуть наконец на постель. За лежащим, не шевелящимся телом эльфа ей не было видно сына. Женщина ускорила шаг и подошла к кровати — на ней лежал Тэхён и рядом, почти вплотную, Чимин. Они оба не издавали ни звука. В комнате стояла гробовая тишина. Оглушающий крик вновь прозвучал в её голове. Правительница охнула и упала на колени, начиная рыдать. И принц, и эльф казались ей мёртвыми. Закрывая лицо руками, вдова завыла, не сдерживая страдание от утраты. Горесть слезами впитывалась в её одеяние, пропитывала в лёгких воздух и покрывала тенью траура спальню. За обилием влаги, от которой мутнел взгляд, женщина не заметила шевеления на кровати. И только услышав тихое «мама», королева вскочила с пола и, подойдя, склонилась к подушкам, видя собственное дитя, что тянуло к ней руки. Она без раздумий обняла Тэхёна, замечая его ровное дыхание и здоровый, медовый цвет лица, какой был до проявления болезни. — Мама, — сказал малыш громче, поднимая голову и сталкивая её с большущими кристально-чистыми голубыми глазами. — Минни спас меня… — услышав сына, королева посмотрела на мальчика, который, как и прежде, лежал на краю кровати. — Он спас меня, мама… — всхлипнув, снова проговорил Тэхён, прячась в маминых объятиях. Вдова неотрывно смотрела на эльфа — его белокурые пряди блёкли и темнели. Женщине показалось, что Чимин шевельнул пальцами. Присмотревшись внимательней, она заметила, как его грудная клетка содрогается от дыхания. Облегченно улыбнувшись, женщина уткнулась носом в волосы сына, от которых слышался запах весны. Сжимая его в руках, она не прекращала благодарить мальчишку за спасение. Эльфийские слёзы не могли помочь умирающему, однако настоящей любви была подвластна сильнейшая магия. Чимин, сам того не замечая, всем сердцем сумел полюбить человеческое дитя, тем даруя ему желанную жизнь. Такая любовь — чистая, искренняя — помогла задышать обоим и вдохнула шанс на другое начало. Мальчик отдал своё бессмертие здоровью Тэхёна, отчего малыш обратился хранителем последней эльфийской магии, имея позже возможность восстановить мир между людьми и волшебными созданиями. Вырвавшаяся любовь не только излечила принца, но и смогла снять чары, обрекшие человеческий край на вечный холод. Крепкая связь между эльфом и человеком являлась ничем иным, как перемирием, становясь новым этапом, как в жизни людей, так и в жизни оставшихся единиц волшебников и дриад. Дарованные Чимином силы открыли Тэхёну путь к чудесам. Голубые глаза отныне всегда различали добрые сердца и человеческую честность. Малыш мог слышать деревья и общаться с животными. Весь, некогда устрашающий лес, превращался в долину, где разрастались кусты с сочными ягодами и распускались разнообразные цветы, около которых кружили смеющиеся бабочки. Туманные, снежные облака явились ярчайшей синью, откуда без остановки тёк солнечный свет. В королевском саду повсюду слышалось пение птиц и жужжание насекомых. Маленький принц наконец мог босым бегать по траве и вдоволь смеяться своим громким, заразительным смехом, не боясь задохнуться в порыве не останавливающегося кашля. В края людей, зверей и волшебных созданий возвращалась утерянная любовь. Очнувшись человеком, Чимин покинул дворец, убеждённый, что его дело в сих стенах завершилось. Оставив сердце в руках малыша, мальчик вернулся в лес, зная, что Тэхён вырастет мудрым правителем и сможет осчастливить не только близких — весь народ, состоящий из людей и волшебных обитателей тех краёв. Впрочем, долго в лесу Чимин жить не смог и посему спустя некоторый промежуток времени возвратился в поселение, где судьба столкнула его с Намджуном, который из ветреного юноши превратился в крепкого и рассудительного мужчину. У него уже была своя семья, большой дом и много живности, что позволяла торговать молочными продуктами и шерстяными тканями. Намджун навсегда распрощался с охотой, храня память о маленьком эльфе, пострадавшем от остроты стрел, людской жадности и его большой глупости. Увидев Чимина, даже несмотря на внешние изменения, мужчина не мог не узнать его и, прознав о планах, предложил поселиться у себя, потому как места было предостаточно. Бывший эльф — нынешний человек, не помнивший старой обиды, не отказался. С сей поры он стал частью семьи Намджуна и лучшим лекарем поселения, впервые познавая настоящее счастье от уюта родного дома и заботы близких людей. Спустя четырнадцать лет, когда маленький принц занял престол, превращаясь в юного короля, он отправился на поиски своего спасителя, имя которого неизменно отдавалось улыбкой на губах. Тэхён с волнением ожидал долгожданной встречи, желая предстать перед Чимином с огромной благодарностью и, протянув ладонь, показать мир, сотворённый его любовью, что дополняли труды молодого правителя. Вопреки встрече с эльфом в малом возрасте, король ясно помнил мягкий голос и теплоту небольших ладоней, ведь Чимин видением оберегал его каждую ночь, а утром встречал с лучами солнца. Тэхён чувствовал нерушимую связь и частицу мальчика-эльфа, что обитала в нём, отгоняя всякую беду. Отыскав его в одном из поселений, король незамедлительно выдвинулся туда и в дневном касании света сумел застать темноволосого молодого мужчину, который сосредоточенно перебирал высушенные корешки и листья растений, пока вокруг бегали неугомонные дети. Сжимая поводья, парень разглядывал неширокую, но крепкую спину, чувствуя, как сердце заходится в нерешительном волнении. Тэхён слез с седла, оставляя лошадь рядом с придворными, и двинулся к сгорбившейся фигуре, на которой было сфокусировано внимание всех вблизи находящихся. Дети, заметившие короля, дёрнули мужчину за рукав охристой туники и заголосили: — Минни! — темноволосый обернулся, отчего у Тэхёна перехватило дыхание. — Минни, это к тебе, — продолжали ворковать дети и парень, слышавший их обращение, незамедлительно возвращался в прошлое, глядя на знакомые, слегка изменившееся черты. Напротив стоял Чимин — смуглый, повзрослевший, с крохотными морщинками у глаз и поцелуями солнца — веснушками вокруг носа. В нём не было прежнего волшебства: светлой, отливающей блеском кожи, белокурых волос и водных, голубых очей; во внешности от эльфа оставались лишь слегка заострённые ушки. Теперь Тэхён видел в нём воплощение чего-то большего — живого, чрезмерно родного тепла, что чувствовалось даже на расстоянии, отражаясь в любящих серо-карих омутах. Король большими шагами преодолел расстояние и упал перед ним на колени, поднимая аквамариновый взор — эльфийский подарок. Его взгляд говорил: «Погляди, это ты сотворил меня таким, благодаря тебе я могу дышать и наслаждаться тем, что живу» — и Чимин отвечал слезами, что, стекая, падали на лицо правителя. Взявшись за потёртые от работы ладони, которые когда-то являлись проводником нежности и покоя, Тэхён склонил голову, стараясь выразить все слова благодарности, что неизмеримым потоком крутились на языке. Но Чимину не нужно было слов и не нужно было благодарности — здоровый и счастливый Тэхён — вот его истинная награда. Он вслед за королём опустился на колени и упал в его объятия. Их история не являлась законченной — она требовала долгого и счастливого продолжения.