— Ты действительно хочешь продолжать?

И чёрт бы побрал этого засранца уговорить его на выпивку. Да, работа не самая простая, да, постоянные перелеты и путешествия накапливаются усталостью в не сильно выносливом теле. Но, каждый раз, будто бы его мозг играет с ним злую шутку, забывая о своей плохой переносимости алкоголя, Дайске соглашается пропустить по стаканчику. Хару умеет убеждать, определенно, да и, как бы не было неприятно признавать, но рядом с ним ощущаешь себя в безопасности со стойким ощущением, что ничего плохого не должно произойти. С утра, конечно, голова будет трещать, а перед глазами все расплываться, снова будут слышны проклятья и уверения, что больше ни капли в рот, но а сейчас... просто хотелось расслабиться. Затянуться дорогой сигарой, все еще ощущая на кончике языка вкус спирта, закинуть голову назад и нарочито медленно, пока на заднем фоне неумолимо о чем-то говорит напарник, выпустить дым из легких. Поймать осуждающий взгляд за свою бесстыдную невнимательность, и, возможно, уснуть прямо здесь. И долго-долго не просыпаться, давая своему телу после стольких дней работы наконец отдохнуть. Хару не чувствовал себя сильно пьяным, наоборот, в нем вдруг просыпалась невероятная активность. Это весьма расстраивало, ведь забытье и крепкий сон — это все, что было так нужно ему сейчас. Быть полицейским непросто, а быть полицейским с весьма неприятным напарником, от которого, по мнению, конечно, только Хару, слишком много хлопот, ужасающе утомительно. Злость в некоторых моментах сводит челюсти, сжимая кулаки. Назвать их врагами было бы некорректно, но до заклятых друзей им было еще, как до Луны пешком. Они привыкли жить в разных мирах и пройдет, возможно, еще много времени, прежде чем злость и досада превратятся в безмерное наслаждение компанией друг друга. И Хару, и Дайске это прекрасно знали. Но первому делать уступки, разумеется, никому не хотелось. Они все еще оставались неотёсанными чудаками, каким-то образом сведенные судьбой, но не особо довольные таким решением. На первый взгляд. Но стоило кому-либо из них угодить в опасность, другой, отложив все свои проблемы, дела и претензии, тут же бросался на выручку. Да, возможно, до заклятых друзей им было далеко, но они все еще оставались напарниками, ответственными за жизни друг друга. Ночь была холодна. И пусть они выбрали один из самых лучших отелей города, в номере не было прямо уж тепло. Дайске, вроде как, уснул, облокотившись на кровать. Хару мог четко видеть, как покраснели от небольшого холода кончики его пальцев и щеки. Желательно было уложить его спать нормально, а то так и простыть недолго, но Хару эта идея не особо нравилась. «Ну уж нет, на руки я тебя брать не буду». Но оставлять Камбэ лежать так тоже плохой вариант, как никак инициатива выпить исходила от него, значит, он несёт за это ответственность. За окном ревел ветер, проносясь по городу, пытаясь склонить к земле деревья, поднимал листовки, листья и прочий мусор чуть вверх, крутил их, а после, как бесстыдный любовник, бросал и летел дальше. Не было слышно птиц, лишь приглушенные закрытым окном шумы города — звуки резины, громыхание техники и гул людских голосов. Румянец коснулся ушей юного детектива, но, к его сожалению, причиной его был вовсе не холод. Стоило ему поделиться частью своего одеяла с пьяным спящим Дайске, как тот, почуяв тепло, тут же прижался непосредственно к его источнику — Хару. Он был похож на очаровательного котенка, свернувшегося клубочком и тихо посапывающем, но признать, что зрелище это весьма милое, значит открыть ныне вечно запертую дверь в своей душе. Взглянуть трезвым взглядом на свои чувства и ожидания. А необходимость этого пугала, поэтому Като продолжал сидеть, оперевшись спиной о кровать, смущенный, покрасневший и не знающий, куда себя деть. Ночь продолжала медленно течь; относительная тишина и небольшое опьянение сделали свое дело, и веки вдруг стали тяжелее, сонливость навалилась приятным грузом и, сам того не замечая, Като уткнулся носом в макушку своего напарника, вдыхая аромат дыма сигар, шампуня и приятного, пусть и немного резкого (как и его владелец) одеколона. Небольшая улыбка сама поползла по лицу, на пару мгновений опустив на второй план неугасающее смущение. Хару засыпал. А вот Дайске не спал. Да он находился в полудреме, но был в стельку пьян, так что действия его напарника не только не смутили его, но и скорее подкрепили некий странный, ныне неизвестный ему интерес. С большим трудом, но стоило признать, что тепло тела, к которому он прижимался, и размеренно ровное дыхание, ощущаемое макушкой, были приятны. Был ли тому виной алкоголь, Камбэ не знал, но и, честно говоря, был не в состоянии разбираться. Выжидая, когда Като уснет, он ни о чем не думал, не до конца даже понимая, для чего он притворяется спящим и зачем вообще ждёт. У него не было плана. Лишь абсурдное желание, природу которого он не мог понять. Чуть отпрянув, рука сама скользнула по шее вверх, до затылка, зарываясь в волосы. Лишь сейчас удалось взглянуть на него. Покрасневший, сопящий и такой расслабленный. Улыбку сдержать не удалось. Но Дайске не собирался просто созерцать. Он вообще плохо осознавал, что ему нужно, но тело и разум требовали некого продолжения. Рука слегка сжала волосы, пришлось приподняться. По спине пробежался холодный пот. Что он пытается сделать? Вдруг встал вопрос, и Дайске застыл. У него не было ответа. Все это уже давно перестало быть «нормальным». Все это не было похоже на их обычные отношения. Виной тому алкоголь? Этого он тоже не знал. Был ли алкоголь причиной или возможностью для раскрытия своих желаний? Долго думать не хотелось. Щека коснулась щеки, дыхание опалило чужое ухо. Втянуть в себя воздух, почувствовать странный, но явно не неприятный запах дешевого одеколона. Но он был неосторожен. — Э-эм?.. Дайске вновь застыл. Глаза расширились от удивления, сердце застучало. Он вдруг почувствовал себя маленьким напроказничевшим ребенком, которого застали на месте преступления. Отвратительное чувство. Он отпрянул, возможно даже слишком резко, когда рука Като, прежде безвольно покоящаяся на полу, уперлась в его грудь. Нужно что-то сказать? Притвориться невменяемым? Даже будучи пьяным, Дайске прекрасно понимал, что все это звучит и выглядит нелепо. Никто не поведется. И к груди начала приближаться волна из чувств. Он был зол и раздосадован, все не должно было выйти вот так. Он ощущал себя идиотом, ему хотелось провалиться сквозь землю. Сжав зубы, Камбэ взглянул на своего напарника, когда тот, кажется, наконец придумал, что сказать, еще более смущенный, чем раньше. Но у него не получилось. Слова, что уже почти сорвались с языка, превратились в неразборчивый звук, немного напоминающий стон, когда его губ, игнорируя последние крохи личного пространства, коснулись сперва язык, а после и губы Камбэ. Стоит ли сказать, что никто из них никогда не целовался? Это был неуверенный жест, робкий шажок на пути к преодолению смущения. Ни у кого из них особо не было времени подумать над ситуацией, алкоголь, вероятно, все решил за них. Дайске был ошеломлен. И, что удивительно, ошеломляли его не собственные действия, а реакция Като. Он не сопротивлялся, не пытался вырваться. Да, он был зажат, но не более. Больше напоминал старшеклассницу на первом свидании, чем уже бывалого полицейского. Алые, как недавний закат, щеки, скомканные, неуверенные движения, осторожно обхватившие его плечи, едва различимые, подавляемые стоны — по телу побежала дрожь, сперва обрадовав, а после ужаснув. Что прямо сейчас он делает и собирается сделать?.. А вот Хару уже не сомневался. Он уже давно не ребенок и прекрасно осознает ситуацию, да, она смущает, но ничего ужасающего в ней нет. Рассудок понимает, что, возможно, это вина алкоголя, но в то же время.... Спирт не мог заставить их вцепиться в друг друга. Нет, тут что-то еще. Что-то... что еще придется осознать. Чувствуются сомнения, и Хару перехватывает чужое запястье, подводит к лицу, втягивает запах. Сигары. Запах опьяняет, но он точно знает, что ему нужно. Ему хочется посмотреть на большее, насладиться чужим смущением и чувством стыда, некая темная сторона его души хочет позлорадствовать. А другая сгорает от переполняющего тело, ныне малоизведанного желания. Поэтому Като даже не нужно спрашивать разрешения — как никак, не он это затеял. Холодный воздух немного освежает, недостаточно сильно, чтобы погасить огонь в его глазах, но достаточно, чтобы поежиться, когда он поднимается, сбрасывая одеяло. Ухмылка не сходит с лица, возможно, он действительно кайфует, хотя и сложно сказать, из-за чего. А вот коллега его наоборот злится, не желая мириться в выдуманным поражением. Он чувствует, что проигрывает, хотя и не понимает правил игры. Кровать под ними скрипит. Като дурачится, вжимая собой Дайске в кровать, заведя руки вверх и придерживая их, пока его язык играется в веной на шее. Слабые укусы выбивают тихие стоны и можно почувствовать, как владелец пытается их сдержать. Как интуитивно поддается вперед его тело, как покрывается кожа мурашками. Ему не хочется проигрывать, но хватка сильна, так что попытки сопротивления быстро угасают. Будто бы время останавливается после звука оторвавшейся от рубашки пуговицы, и влажная ровная дорожка идет от груди к низу живота, замерев там, выжидая. Здесь останавливается и Като, поднимая глаза на стонущего партнера, послушно выгибающегося навстречу языку. — Ты действительно хочешь продолжать? Вопрос прозвучал, как гром среди ясного неба, заставил вновь залиться краской. Но злость быстро пришла на смену смущению. Камбэ спихивает с себя напарника, под удивленный возглас последнего. Природу своей злости он не может понять. Нет, не так. Скорее сложно определиться между злостью за необходимостью задавать такой вопрос, вгоняя в краску, и злостью от ощущения поражения. Проиграть? Да еще и такому наивному идиоту? Дайске вскакивает, стремясь к первой двери, за которой можно спрятать своё смущение — двери ванной, и, громко хлопнув дверью, оставляет еще ошарашенного такой реакцией Като прийти в себя. Он не злиться и даже не грустит. Возможно, лишь чувствует, что это только начало. И что им, конечно же, некуда торопиться.