Редчайшая

Лицо Хинаты нездорово бледное и осунувшееся, сероватое, как предгрозовое облако, а глаза поблекли безжизненно, словно у трупа. В её неподвижном облике кроется что-то зловеще загробное. Будто незаметно подкрался к ней Шинигами и высосал из тела не только чакру, но и жизнь. Облик безрадостный, но предсказуемый: чего ещё можно ожидать, заходя в пристанище скорбящей вдовы? Саске так и не нашёл понимания, почему ноги сами принесли его в бывшую обитель Седьмого Хокаге. Прошла всего неделя, как Наруто не стало. Дом семьи Узумаки в его отсутствие переменился мгновенно. Всегда тёплый и открытый для гостей, полный яркого света и разнообразных запахов — аромат готовящейся еды, едва уловимый шлейф женского парфюма и что-то особенное, чего не разобрать — домашнее и уютнее, присущее месту, где семья живёт в мире и согласии. Всё это испарилось в одночасье. Дом, в который вошёл Саске, оказался холодным и опустевшим. Даже стены вокруг помрачнели. А от знакомой огненной чакры не осталось и следа. Хината не двигается с места и не одаривает вниманием незваного гостя, застывшего на пороге кухни. Продолжает немигающим взглядом смотреть в одну точку, сложив руки на столе перед нетронутой кружкой чая. В дежурных утешениях, которых наслушалась уже сполна, и бессмысленных соболезнованиях она явно не нуждается. В чьей-то молчаливой компании — тоже. Саске сюда не звали. Он сам принял решение лишить Хинату законного права пережить своё горе в одиночестве. Пока нужные слова не приходят на ум, ещё не поздно уйти. Тихо исчезнуть, будто его здесь и не было. Если она не пожелала видеть рядом даже родных, то что говорить про него, практически чужого человека, который за всё время перекинулся с ней парой слов? Саске её отлично понимает. Ему как никому другому известен порыв скрыться подальше от внешнего мира, не слышать чужих голосов, не видеть сочувствие в чужих глазах, не чувствовать ненавистных прикосновений. Именно поэтому Саске сбегает, оставив жену и дочь утешать друг друга самостоятельно. Как бы цинично ни звучало, они не в силах познать степень его опустошения. А в силах ли Хината? Она потеряла мужа, отца своих детей. Саске — родственную душу, часть своего «я». Наверное, у них разная боль. Саске сюда не звали. Саске здесь лишний. Но Хината не прогоняет. Молчит. Ему следует сделать наименьшее из возможного. Сказать, что готов, если нужно, прийти на помощь. А затем прикрыть за собой дверь и уйти восвояси. Вот только он знает — уверен — что Хината о помощи не попросит. Да и что он может сделать для неё? Наруто не вернуть. И они оба сейчас бесконечно разбиты. Не способны помочь даже самим себе. Боль на месте левого глаза вспыхивает внезапно, заставляя Саске опустить голову и прижать руку к лицу. Впервые за несколько часов он вспоминает о второй своей потере — куда менее существенной в сравнении с уходом Наруто, но обещающей не единожды о себе напомнить в будущем. Лишившись риннегана, Саске потерял мощнейшее оружие, основной источник своей силы, а весть об этом уже разлетелась далеко за пределы Конохи, открыв всему миру слабость селения, оставшегося и без Каге, и без главного защитника, годами наводившего страх на врагов. Саске мог бы невесело пошутить, что остаться без риннегана — всё равно что лишиться руки. Но в его случае такая шутка прозвучит до абсурдности убого. И ещё более абсурдно осознавать, что глаз его пронзила рука сына Хинаты. Которого теперь здесь нет. Саске чувствует: дом абсолютно пуст, если не считать их — двух блеклых теней в вакууме разрушающего одиночества. Хината, уловив резкое движение Саске, впервые переводит на него ничего не выражающий взгляд. Смотрит не прямо — а насквозь. Будто надеется увидеть призрак мужа за его спиной. От неожиданной мысли по позвоночнику вниз бежит холодок. Саске почти заставляет себя не оборачиваться. Взгляд Хинаты становится более осмысленным, когда она сосредотачивается на болезненно искажённом лице Саске, левую сторону которого тот всё ещё прикрывает рукой. Там, под повязкой, скрыта чернота и пустота. Интересно, о чём думает Хината, глядя на однорукого калеку, ставшего теперь и одноглазым? — У меня есть обезболивающее в аптечке, — доносится до него сухой шёпот. И всё? Никаких вопросов: почему ты здесь? Зачем пришёл? Она предлагает помощь — делает за Саске то, что он собирался, нет, обязан был сделать для неё. — Не нужно, — так же бесцветно отзывается он. — Пройдёт. По всем канонам этикета Саске должен наконец выразить свои соболезнования, обозначить небезразличие и участие. Но он не сомневается: Хината в этом не нуждается. Точно так же, как и он не нуждается в обезболивающем, которое на самом деле никак не поможет и ничего не исправит. Он так плохо знает Хинату, но перед ним уже вырисовывается их общая черта: непринятие условностей. Саске не знает. Он просто чувствует. — Боруто ушёл из деревни сегодня утром, — говорит Хината то ли ему, то ли себе. Первое известие за неделю, заставившее Саске слегка оживиться. Ощутить, как неласково его касается — будто гладит против шерсти — нынешняя реальность, напоминая, что она никуда не делась. Что старые проблемы не исчезли, а новые только и ждут момента оглушить. — Ты говорила кому-то? Куда он направился? Я... — Нет, — негромко, но твёрдо останавливает его Хината, словно мысли прочитав. — Не ходи за ним. Я пыталась с ним поговорить, но Боруто сейчас ни к кому не прислушается. Он должен пережить и осознать это сам. Без чьей-то помощи. Саске удивляется её спокойствию. Ему не чуждо хладнокровие, он привык закапывать эмоции глубоко на дне некогда буйной души и блюсти самообладание, которому мог позавидовать любой. Хината не казалась ему хладнокровной. Скорее рассудительной, в меру сдержанной. Сейчас она выглядит безжизненной. Отрешённой настолько, что Саске почти верит: протянет руку — и коснётся ледяной стены, разделяющей их. — Боруто — совсем ещё мальчишка. Импульсивный, весь в... отца. Он может натворить дел. — Боруто пришлось рано повзрослеть. Он уже не тот мальчик, каким был неделю назад. Хината даёт понять, что её решение останется неизменным. Она не просит — приказывает не трогать сына. И Саске соглашается не противостоять. В конце концов она мать. Она лучше знает Боруто. Быть может, и в самом деле у него нет иного пути, кроме как пережить тяжёлый период и сделать выводы самостоятельно? Саске считал, что ему, много делавшему и мало получавшему благодарности, справедливо приходится сложнее всех в этой деревне. Считал до этого момента. Один Ками-сама ведает, как непросто Хинате. Ведь Боруто у неё не единственный ребёнок. Мысль заставляет спохватиться. — А дочь твоя где? — Её забрала моя сестра. На время. Правильно. Саске припоминает: Химавари мала ещё, даже в академию пока не ходит. Незачем ей видеть мать в таком состоянии, перенимать её уничтожающие эмоции, впитывать холодную пустоту дома, оставшегося без хозяина. В понимании Саске родители не должны показывать слабость перед детьми. Его отец такого никогда себе не позволял. А мать была неизменно мягкой и нежной, но при этом сильной — в ней чувствовалась опора. Хината так напоминает её. Почему? Саске ведь и не знает её толком. Необъяснимо. — Тебе чаю налить? — вновь подаёт голос Хината. «Раз уж пришёл», — хочется добавить за неё Саске. Не может же он вечно стоять на пороге кухни, как истукан? Никогда не поздно вежливо попрощаться и уйти. Но Саске не хочется. Только не после того, как у них завязалось подобие разговора. И из причин действительно — только обычное нежелание. А Хината, спасибо ей, и не спрашивает, долго ли он собрался тут находиться. Будто понимает. Будто тоже — чувствует. Хината проживает горе. Её волосы спутаны и давно не видали расчёски, а бескровные губы еле шевелятся, когда она говорит. И в таком состоянии она всё ещё порывается оказать гостеприимство. Саске известно, что такое воспитание. В особенности клановое. Когда привитые правила поведения заседают в подкорке цементом. Он движением руки пресекает её попытку привстать. — Я сам налью. Не беспокойся. Ставит чайник, достаёт две кружки и кладёт два пакетика чая. На двоих. Себе и ей — вместо остывшего, судя по мутной плёнке на поверхности, в незапамятные времена. За столом они сидят молча. И Саске, только сделав первый глоток, понимает, насколько его измучила жажда. А он и не замечал. Не помнил даже, когда в последний раз пил и ел. Не помнил, какими улицами ходил, покинув дом и как именно оказался здесь. Разум уснул — ноги несли сами. Без цели и без причины. Порыв, сделавший их обоих чуть менее одинокими. Может, это и к лучшему. Видимо, так было нужно обоим. Но любой проблеск света в ночи имеет свойство рассеиваться. Саске не будет наглеть. Он допьёт чай и уйдёт. — Знаешь, — он поворачивает голову на звук её голоса, как уставший путник с иссохшим горлом, тянущийся за надеждой — журчанием ручья, — ты такой молчаливый. Но твоё молчание мне приятнее, чем их бесконечные разговоры. Я эгоистка, но я не могу ни плакать, ни слушать, как меня утешают. Только хуже становится. Я совсем тебя не знаю, но почему-то только тебя могу терпеть рядом. «Ты не эгоистка», — хочется сказать Саске. Никто не в праве указывать, как кому горевать. Никто не в праве нарушать желанное одиночество и требовать слёз, когда их нет. Саске думал, что их боль разная. Но одна схожесть буквально кричит. Они проживают свою скорбь молча. Они не роняют слёз. Снаружи они тише воды. Но самое сокровенное болит внутри громче тысячи голосов. — Именно поэтому я здесь, — туманно откликается Саске. Хинате не нужно пояснений. Ведь они оба не знают — они чувствуют. Саске не уходит ни в этот день, ни в последующий. Он укладывается спать на диване в гостиной, укрываясь пледом, которым когда-то наверняка укрывался Наруто. Саске помнит: он как-то делился, что, возвращаясь из Башни Хокаге затемно, не идёт в супружескую спальню. Чтобы не разбудить жену. Возможно, за этим крылась и другая причина. Саске не интересовался. Утром они с Хинатой завтракают вдвоём, почти не разговаривая, но обмениваясь безмолвным пониманием. После завтрака Хината удаляется в комнаты, садится за вязание, а Саске пишет Какаши письмо с рабочими вопросами по поводу назначения на пост Хокаге и дальнейших действий руководства деревни. Он мог бы зайти к нему и обсудить всё лично, но не станет. Саске позволяет себе вольность. У него нет желания покидать этот дом в ближайшее время. И Учихе сложно признать, что руководит им необъяснимый страх. Будто стоит лишь оказаться за порогом — и вся тяжесть истерзанного невзгодами мира обрушится враз на него одного, непременно раздавит, пригвоздит к земле и не даст больше подняться. Он поднимался много раз, будучи сломленным до предела, но ему уже не семнадцать, мощи глаза больше нет, а верный друг не подставит плечо. В этот раз может не повезти. Саске не хочет думать о том, что будет, когда ему всё-таки придётся выйти на свет божий. Хинате его присутствие не мешает. Она и внимания будто бы не обращает — просто продолжает жить в своём доме, иногда пересекаясь с молчаливым гостем. В те моменты, когда их взгляды сталкиваются, мысленно задаются вопросы. Вслух Саске мог бы спросить: «Ты как?». И услышать в ответ: «Как обычно». Это означает: стабильно плохо, но без резких ухудшений. Он читает ответ по её глазам так же, как Хината считывает его беспокойство. Иногда они меняются ролями, но реплики остаются прежними. Они ненавязчиво беспокоятся друг за друга. Потому что оба понимают: только друг на друге и держатся. Не новость, что общая потеря сближает. Но почему она сблизила именно их? Саске меняет повязку на месте потерянного глаза, когда Хината выходит из ванной, промокая волосы полотенцем. Свежая и переодетая в чистое; с распахнутой дверью в коридор залетает парное тепло и кружащий голову аромат фруктового геля для душа. Проходя мимо Саске, Хината как бы невзначай сообщает: — Ванная свободна. Если хочешь, можешь воспользоваться. — У меня нет с собой вещей. — Ничего, я принесу. Хината достаёт из шкафа свежевыстиранное полотенце и банный халат, с которого на глазах у Саске срезает этикетку. Подаёт ему зубную щётку, только что вынутую из упаковки. Саске обуревает невероятное облегчение. Ещё большее — когда в ванной не обнаруживаются предметы, напоминающие о том, что здесь жил мужчина. Пользоваться вещами Наруто, будто занимает его место... это было бы сродни кощунству. Он совсем не для этого пришёл в дом Узумаки. В ванне Саске долго стоит под душем, позволяя прохладным струям воды обволакивать тело, смывая с него тягость прошедших дней. Пустота на месте глаза ноет под повязкой, из раза в раз не давая забыть о потере, но хуже всего ноет в сердце. Утром, зайдя на кухню, Саске уловил слабый запах настоя валерианы, исходящий от Хинаты. И она не железная. Но ему, закалённому шиноби, к таким методам прибегать — недостойно. Он выкован из стали. Однако Хината так не думает. И за ужином невозмутимо роняет несколько капель из пузырька в чашки чая — себе и ему. И вот ей Саске почему-то не противится. Доверяется без слов. Как доверялся когда-то матери, лучше него знавшей, как помочь ребёнку. Ястреб стучится в окно, демонстрируя квадратик письма, подвязанный к лапке. Саске внимательно читает ответ от Какаши. Траур ещё продолжается, это понятно. Но верхушка деревни не дремлет — важные вопросы решаются ежечасно. Он поднимает взгляд на сидящую напротив Хинату. Сказать? Умолчать? А чего ради? — Шестой написал, что Сакура хочет баллотироваться на пост Хокаге. — Она? — в недоумении переспрашивает Хината. — Я думала, она занимается больницей. Ну, и домом, естественно. — Видимо, этого стало мало. Мало, чтобы достучаться до него. Саске догадывается, что истинная причина может крыться в нём. Жест отчаяния в попытке покинутой жены обратить на себя внимание? Ему не интересно, верна ли догадка. В любом случае это вряд ли к чему-то приведёт. Про Какаши уж точно не скажешь, что с него песок сыплется. И если надо, он вновь возьмёт ответственность. В бывшем сенсее Саске не сомневается. Хината отправляется довязывать свитер для дочери, а Саске обкладывается книгами и свитками, пуская в ход кипящий ум. Думать о действительно важном трудно, но он принуждает себя сосредоточиться, просматривая собранные записи о клане Ооцуцуки, возможных угрозах, многочисленных техниках. Момошики лишил его глаза, отправил в мир иной считавшегося неуязвимым Седьмого, надломил жизнь Боруто, вселившись в его тело и действуя его рукой... Он не исчез бы так просто. Готовым к новым ударам судьбы следует быть не ежедневно — ежесекундно. В какой-то из дней раздаётся звонок в дверь. Хината, не отрываясь от мытья посуды, активирует бьякуган. Саске, протиравший тряпкой крошки со стола, поднимает на неё вопросительный взгляд. — Это Сарада, — оповещает его Хината. — Мне открыть или ты?.. — Я сам. Саске идёт к двери, оставаясь внешне бесстрастным, открывает дочери. — Так ты здесь? — Сарада буравит его напряжённым взглядом тёмных учиховских глаз. Ни капли обречённого смирения, часто мелькавшего в других, зелёных. — А я тебя ищу повсюду. Мама сказала, что это бесполезно и ты вернёшься только когда сам решишь... — Мама права, — перебивает её Саске. — Ты ведь понимаешь, Сарада. Сейчас мне лучше быть вне дома. Дочь обидчиво поджимает губы. — Но папа... Я же вижу, как ей без тебя тяжело. Она стала нервной, почти не спит. — От меня сейчас мало толку, Сарада. Ты лучше меня умеешь поддерживать маму. Вы обязательно справитесь, — Саске даже голос смягчает, стараясь её подбодрить, но Сарада слишком проницательна — это она унаследовала от него. — Ты так говоришь, чтобы от меня отвязаться? Да? — Сарада, — он кладёт руку ей на плечо, заставляя посмотреть себе в глаза. — Ты моя дочь, и ты всегда будешь со мной связана. Но сейчас я должен побыть один. Это необходимо. — Но ты здесь не один? Где Хината, где Боруто? Можно, я зайду? Она пытается втиснуться в двери, отодвигая его от прохода. — Нет, не сейчас, — аккуратно сдерживает её Саске. — Поверь мне, им пока не до того. Нам всем нужно время, чтобы прийти в себя. Возвращайся домой к маме, — велит он уже более настойчиво. Слёзы блеснули в глазах Сарады лишь на мгновенье. Способность мимолётно их осушать ей, очевидно, тоже передалась от отца. Сарада разворачивается и уходит не прощаясь. Саске пару секунд смотрит ей в спину, благодаря себя за столь полезное хладнокровие. Она ничего не заподозрила, как он и рассчитывал. Сараде не нужно знать об уходе Боруто из деревни. Она ни в коем случае не должна отправляться вслед за ним. Если бы знала — непременно бы решила отправиться. И остановить её было бы тяжёлой задачей. Саске возвращается в дом. Или уже не просто в дом, а к Хинате? Она выходит ему навстречу, и у них снова случается молчаливая переглядка. Хината не вмешивается в его дела с дочерью. Лишь хочет узнать, всё ли нормально? Не слишком ли драматично прошёл разговор? «Порядок», — говорит ей взгляд Саске. Поздно вечером устоявшуюся тишину рассекает звон разбитого стекла. Саске впервые заходит в спальню, где Хината раньше делила ложе с мужем, и застаёт её сидящей на полу. Рядом лежит фотография в раме, Хината рассеянно подбирает с пола осколки. Подойдя ближе, Саске замечает лица на фотокарточке. Все четверо членов семьи Узумаки улыбаются в камеру посреди солнечного летнего денька. Подобных фотографий в доме Хинаты немало, они мелькают среди предметов интерьера тут и там, а в спрятанных по тумбочкам фотоальбомах наверняка — ещё более обширная коллекция. У Саске с Сакурой и Сарадой — только одна. И то, на которую он согласился лишь из чувства долга. Чтобы у дочери хоть на картинке было что-то, объединяющее семью. От Саске не укрылось, что семейные фотографии и в доме Узумаки стали постепенно исчезать. Их количество уменьшалось с каждым днём, будто Хината незаметно снимала портреты со стен и убирала рамочки-подставки с полок. Прятала, чтобы душу не травить? Правой рукой Хината собирает осколки, а левая зажата в кулак. Капля крови вытекает меж пальцев, очерчивая ярко-красным бледную кожу. Саске опускается на пол рядом, осторожно разжимает её сжатую кисть и вынимает крупный, заострённый на конце кусочек стекла. Хината на него не смотрит. Не смотрит и тогда, когда уже сидит на постели, пока Саске, склонившийся на коленях, обрабатывает ей спиртом порез и бинтует. Капля падает ему в волосы, прохладой задевая кожу головы. Подняв взгляд на Хинату, он видит, что глаза её сухие. Будто слезы и не было. Будто она умела так же, как и он. — Эту фотографию мы сделали в девятый день рождения Боруто. Хорошая память была. «Стекло легко заменить», — мог бы успокоить её Саске. Но дело совершенно не в стекле. — Тогда и подумать не могла, что в какой-то момент их всех просто не будет рядом. Совсем. И я даже не могу заставить себя пойти к Ханаби и забрать дочь. — Ты и не должна. Будь она старше, поняла бы, — заверяет её Саске, попутно кое-как завершая узелок из бинта одной рукой. Сарада ведь понимала. Или у неё просто не оставалось выбора. — Но вечно так продолжаться не может. Детей нет дома, только ты и я... — задушенно шепчет Хината. — Я уйду в любой момент, — опрометчиво бросается в оправдания Саске, подумав, нет, испугавшись, что настало время попрощаться. — Нет! — она хватает его за руку, сверкнув безумным взглядом. — Не уходи. — Я останусь, если ты хочешь, — успокаивающим шёпотом расслабляет он её, напрягшуюся, словно натянутая тетива. — Хочу, — она устало опускает голову, прикасаясь своим лбом к его. Непростительно близко. Но он не препятствует. Когда тьма за окном становится непроглядной, Саске встаёт, намереваясь вернуться в гостиную на диван. Но Хината вцепляется ему в руку мёртвой хваткой. — Ты сказал, что останешься. Не так буквально, Хината. Но если ты хочешь... Ложиться с ней в одну постель — непривычно. Не думать о том, что здесь спал Наруто — сложно. Но обнимать её поперёк талии так легко. Прижиматься грудью к хрупкой спине — так привычно, будто он делал это всегда. А вдыхать сладковато-цветочный аромат волос, рассыпавшихся по подушке и касающихся его носа — ещё и приятно. До безумия, до дрожи. До упоительной неги, разливающейся по телу. Хината... Её нельзя отпускать. Но почему она подпустила его так близко? Этот вопрос не даст ему покоя. А если Саске спрашивает, то спрашивает напрямую. — Тебе... не хватает мужского тепла? Хината не обижается и не злится. Её усмешка — короткая и внезапная — как мёд ложится ему на душу. — Я давно от него отвыкла. Наруто не ночевал в нашей спальне последнюю пару лет. Это стало для Саске открытием. Он-то думал, что так бывает иногда... по вине работы. — Он... то есть, совсем не ночевал? — Совсем. Ты первый, кому я об этом говорю. Но я не против, чтобы ты знал. В последние годы у нас были скорее партнёрские отношения. Наруто никогда не любил меня той самой любовью. Для него это был крепкий дружеский брак. А ещё — удобный. Никто не произносит очевидное вслух. Саске молчит. Прижимается к Хинате крепче. Ещё раз шумно вдыхает запах чистоты от шелковистых волос. Она кладёт перебинтованную руку поверх его, накрывает холодом своих пальцев, впитывает тепло, которым Учиха охотно делится. Он не помнит, обнимал ли когда-то свою жену. А Хинату хочется обнимать постоянно. Стоило лишь один раз... и уже навсегда. Чем Наруто не устраивала жена? Почему за все годы совместной жизни он так и не смог полюбить её? Почему она была так предана ему и согласилась на брак, зная — Саске уверен, знала — что влюблена не взаимно? Как так получилось, что её не оценили по достоинству? Как так вышло, что всё это время она не существовала для Саске? Эти вопросы вечно останутся без ответа, и он не станет попусту размышлять о них. Главное, что оставшуюся без поддержки жену Наруто будет кому сберечь. Таких, как она, беречь нужно. Ведь Хината — редкий дар. Редчайший. На следующий день приходит послание от Какаши. Хатаке вызывает его к себе, и теперь уж Саске не отделаться: придётся покинуть спасительное убежище и предстать перед миром, видеть который он не желает. Но прилив сил, нежданно-негаданно посетивший после прошедшей ночи, даёт Саске отголосок веры в лучшее. Ему стало легче. Совсем немного, но ощутимо. — Я вернусь, — сообщает он Хинате перед уходом. Чтобы даже на минуту не думала, что уйдёт насовсем. В кабинете Хокаге к его приходу уже собран целый совет: и Шестой, и старейшины Конохи, и Шикамару, и даже Сакура. Саске подмечает её потухший взгляд, ещё хранящий искру надежды, обращённую к нему. Но у Саске для неё нет ничего. Ни утешения, ни правильных слов поддержки. Он отводит глаза, сосредотачиваясь на остальных. Старейшины смотрят коршуном, стремятся поскорее дознаться, не надумал ли Саске избираться на пост Хокаге. Надо же — сколько лет прошло, а недоверие ещё живо. Оно и их переживёт. Клеймо проклятого клана Учиха выжжено кровью, смертями и болью. От такого не избавиться, по ветру не развеять прахом. Саске пресекает их опасения одним коротким, но твёрдым, как камень: «Нет». Шикамару вяло открещивается от предложений выдвинуть свою кандидатуру. Какаши хранит задумчивое молчание. Сакура подтверждает намерение идти до конца. Саске готов скучающе зевнуть — ситуация начинает надоедать ему. — Вы предлагаете провести народные выборы? Впервые в истории? — не успокаивается Харуно. Проводите. Выборы, голосования, пофамильные опросы. Только ради Ками-сама — без него. Саске душно в этом кабинете с ворохом документов на столе, часть из которых подписана ещё рукой Наруто. Саске хочется домой. — Мы ещё посовещаемся. Но, скорее всего, Шестой Хокаге примет свой пост повторно, как это уже было с Третьим, — выносят предварительный вердикт старейшины. Свобода. Пока что можно расходиться. На выходе из Башни Хокаге Сакура ловит его за руку, которую Саске запоздало выдёргивает из слабой хватки. Харуно и правда выглядит ослабевшей, не похожей на себя. Словно иссохла, похудела и стала теперь ещё миниатюрнее — как тростиночка, готовая вот-вот сломаться. Даже розовые волосы её будто выцвели, как лепестки увядшего цветка. — Ты вернёшься домой? — вопрос прилетает в лоб, без прелюдий и неловких запинок. Так ей несвойственно. — Не вернусь, — отрезает Саске. Развернувшись, он уходит прочь, оставив Сакуру стоять в одиночестве. Дома Хината заканчивает готовить обед, и Саске замечает на столе ещё нераспакованные пирожные, посыпанные кокосовой стружкой. Похоже, она успела сходить в магазин. — Сегодня заберу Химавари, — как бы между прочим сообщает она. Саске впервые задумывается, не станет ли он лишним в этом доме сегодня? По возвращении домой Химавари беспрерывно жмётся к матери, а на него, фактически чужака, кидает взгляд лишь пару раз. Саске на время удаляется, дав им возможность насладиться воссоединением. Ему отрадно видеть Хинату заново расцветающей, возвращающей себе живой блеск в глазах и лёгкий румянец на скулах. Ему всё ещё хочется быть ей нужным. Но время, которое мать посвящает дочери, он не осмеливается отнять. Страхи оказываются напрасными. Вечером Хината снова ждёт его в своей постели, не лишая права обнимать себя, обмениваться телесным теплом и находиться рядом. — Она тоскует по отцу, — делится она перед сном. — И тосковать будет долго. Но ещё она рада, что ты поддерживаешь меня. Саске заглядывает в комнату Химавари утром — сам не зная зачем. Он застаёт её спящей с той самой фотокарточкой в руках, рамка от которой по неосторожности разбилась. Хорошая память, раз способна хотя бы частично унять печаль. Жизнь идёт своим чередом. Какаши заступает на пост Шестого, Шикамару занимает место правой руки. Всё, как и раньше. И в то же время — иначе. Многое в Конохе никогда не будет прежним, но Саске с этим смирился задолго до настоящего времени. Он постепенно свыкается. Свыкается окончательно со вторым домом, с дочерью Хинаты, с неоднозначными взглядами знакомых, с тем, что он не идеальный отец и ещё более не идеальный муж. Наверное, больше подошло бы слово «паршивый». И с этим Саске тоже примирился. Эгоистично выбрав себя. Он понимает, что поступил верно — так, как велело сердце. Понимает, когда однажды вечером раздаётся звонок в дверь, Хината бросается на крыльцо и падает на колени, обнимая вернувшегося Боруто. Взлохмаченного, покрытого ссадинами и грязью. Блудного сына, прячущего лицо у матери на плече. Хината, впервые за долгое время давшая волю слезам, оборачивается на Саске с немой благодарностью. За то, что не оставил, за то, что дождался вместе с ней, не позволив сломаться. Слов не нужно — они понимают. Потому что оба чувствуют.