Вера

      Люди привыкли молиться богу: на удачу, на счастье, на долгую жизнь, на любовь… даже на проклятья. Юкине же не знал ни единой молитвы, да и в бога не верил. Если бы бог существовал, то стали бы дети из приюта такими озлобленными, точно бродячие псы? Или ему было всё равно на бездомных детей, которых подбирал этот забытый миром приют?       У Юкине ничего не было, только имя, и то прочитанное с какой-то старой газеты в кабинете директора. Дети в приюте были разными, начиная от возраста, заканчивая внешностью. Юкине был самым «ярким». Ему четырнадцать, но всю свою сознательную жизнь его преследовала боль, обида и тьма. Он буквально мог видеть, как вокруг их приюта сгущаются тучи чего-то потустороннего, мерзкого и такого, от чего мурашки по коже бежали только так. Ему четырнадцать, но его руки покрыты шрамами от битого стекла, линейки воспитателя и спичек, которые старшие дети тушили об него. Ему четырнадцать, но его волосы криво обрезаны и пахнут паленым солнцем, солью и керосином. Ему четырнадцать, и он хочет жить, а не драться за каждый кусок заплесневелого хлеба, огрызаться с воспитателем и стоять каждым вечером на коленях перед каким-то обшарпанным крестом.       Юкине четырнадцать, и он не верит в бога.       Старшие используют его как грушу для битья, и Юкине хочет кричать, но душит все слова в зародыше, упрямо впиваясь злым взглядом в обидчиков. Он никогда не просил о помощи, никогда не просил остановиться, только скалил зубы и нехотя выполнял приказы-просьбы.       Младшие прячутся за его спиной, потому что Юкине пусть и грубый, но детей помладше наставлял, учил защищаться и делать так, чтобы одного куска хлеба хватило на весь день.       Юкине прячется под тонкой простынёй, потому что из темноты к нему тянулись чьи-то руки, и давит всхлипы, дыша тихо-тихо, чтобы никто не посмел по утру назвать его плаксой.       Юкине пятнадцать, и он боится темноты.       Однажды они все перешли границы, захотев выколоть Юкине глаза. Они говорили, что его глаза отвратительны. Они говорили, что его взгляд похож на взгляд дикой псины, которой наступили на хвост. Они говорили, что Юкине похож на ублюдков из борделей, которые иногда заходили в кабинет директора. Но Юкине уворачивается от острого осколка стекла, поцарапав веко и бровь, выбегает на улицу, стремясь к далёкому городу. Он как мог зажимал глаз, но кровь смешивалась со слезами, а на улице — зима. Тонкая одежда отлично пропускала морозный воздух, который широко лизал кожу, заставляя трястись на каждом шагу. Он понятия не имел, как дошёл до тихой улицы, где были самые неблагоприятные условия для ребёнка, но ему было плевать. Сейчас он был не лучше канализационной крысы, которую успели ударить палкой. Люди в этом районе смотрели на него настороженно, но понимали, что мальчишка никому навредить не сможет, и теряли интерес. Юкине ушёл ещё дальше, к старому автомату с напитками, и сел прямо там, на голый бетон, припорошенный грязным снегом. Он мог только давить всхлипы и утирать длинным рукавом туники кровь с лица, смотря тем самым взглядом дикой псины на каждого прохожего.       Мороз иглами пробирался под кожу, в самые кости, которые от каждого движения тяжело скрипели. Из носа тоже текло, и теперь вместе со свернувшейся кровью Юкине вытирал ещё и сопли. Слёзы застыли льдом на ресницах, отчего он уже не поднимал головы, сжавшись от холода. Возвращаться не хотелось. На миг он подумал, что если замёрзнет насмерть, то сможет увидеть бога и спросить, почему он их бросил. Да, было бы здорово. Он бы обязательно спросил, почему он игнорировал молитвы всех этих детей из приюта. Почему не дал семью, тепла, еды, защиты? Нормального обращения, в конце концов?       Юкине пятнадцать, и он устал; от драк, от холода, от жестокости, от темноты, от рук, тянущихся из неё.       А затем на него опускается плотная ткань, и Юкине уже готов вскочить, но стоит вскинуть голову, как все мысли теряются где-то в этом голубом мареве. Мужчина перед ним одет в спортивный костюм и нелепый шейный платок, отчего Юкине хочет засмеяться, но было что-то не так. Юкине не видел, скорее ощущал это интуитивно, самой душой, но с этим молодым мужчиной было что-то не так. Другая энергетика. Как если бы Юкине стоял перед глупым обшарпанным крестом; или прятался под простынёй от эфемерных рук; или чувствовал тучи негатива вокруг здания приюта. А ещё стало теплее, совсем немного, но теплее. Глаза у странного человека не полнятся жалостью или безразличием. Было ощущение, будто Юкине просто пытались… просмотреть. Как кассету. Дрожащими пальцами он обхватывает ткань и, получив немое разрешение, кутается в неё. Мужчина хмыкает, неожиданно оглядывается вокруг, а затем указывает куда-то в сторону от Юкине.       — Там. Видишь? — внимательный взгляд голубых глаз заставил его съежится, а от голоса по спине побежали мурашки, но Юкине послушно переводит взгляд в указанном направлении. Привычные руки, что тянулись к нему, словно почувствовали его взгляд, вздрогнули и потянулись ближе, отчего он спешно отворачивается. — Видишь, значит.       Выдохнув облако пара, мужчина легко улыбается.       — Меня зовут Ято, — и выжидающе так смотрит, словно видит его насквозь.       — Юкине, — его голос хрипит так сильно, что он невольно смутился.       — Юкине… что ж, я услышал тебя, — мужчина склоняется над ним, протянув руку к кривому порезу. — Пойдёшь со мной?       И Юкине тянется к этой бледной руке, ощущая прикосновение тёплых пальцев на коже. Вспышка света уже не так удивляет, как последующие слова Ято:       — Теперь ты Сэкки, — и глаз уже не болит. Ничего не болит, остались лишь усталость и недоумение. — Мой первый последователь.       Снег мягким пушком ложился на крыши зданий, автомобили и ветки деревьев. Где-то лаяли собаки, где-то группа подростков нарушала тишину ночи, а где-то Юкине узнал, что бог вовсе не один. Что богов множество, их больше сотни, начиная от бога брачных уз до бога раздора. И он, Юкине, стал первым последователем Бога Войны.       Ято забрал его, дав новое имя. Юкине не понимал, лишь недоверчиво косился, да привычно отбивался грубостью от шуток, но Ято только прищуривался, лукаво улыбаясь. Спустя год, когда весна была в самом разгаре, Юкине спросил, слышат ли боги молитвы. Ято задумчиво посмотрел на цветущую сакуру, а затем с непонятной улыбкой признался, что не помнит этого. Плечи его Бога поникли. Юкине тоже поник. Грустно, наверное, забывать память о себе. Должно быть, Бога Войны не ценили, ведь война проходила, а его Бог оставался в одиночестве. Это действительно грустно, скитаться по миру на грани исчезновения. Ято хмыкает и треплет его по волосам, мол, не забивай голову. Действительно, Юкине ведь теперь рядом. Одиночество можно разделить на двоих, даже драться за хлеб не нужно.       У Юкине на ключице имя, данное Богом, и от этого в груди пылала небольшая искра веры.       Юкине шестнадцать, и он впервые хочет встать на колени и сложить руки у груди в молитвенном жесте ради своего Бога.