Давай без этого, ладно?..

и не нужно давить на жалость, стонать: «мне плохо, я так устал», не смей просить утешенья у тех, кто стал крепче скуластых скал. они научились идти в ночи, вспоминая свет, их скелет — металл, сцепи зубы да слушай скрежет.        Оно происходит как-то само собой. Накручивается и наслаивается, берет за плечо невидимой рукой, поворачивает к себе и пускает пулю в лоб — ты дожил. Ахренеть. Тебе двадцать семь, ты в Найт-Сити, и смотри-ка — еще не растерял свои дерьмовые мечтания, парень? — Да ты больший динозавр, чем они все. Феномен «клуба 27» перестает быть тем самым, но превращается в светоч надежды. «Если не так — то хоть эдак». Совсем по-простому: если не получится, как хочу — то может, сдохну по-быстрому. Да, да, да… Они все это проходили — люди с ржавчиной в глазах. Пепе, Падре, Алехандра Уэллс… И Вик. И теперь ты. Добро пожаловать, в «клуб за 27» —

…и все еще кажется, что в клуб проигравших.

       Губы разбиты, шатается зуб, и на лице, — везде, — какая-то красная мазня. — Что уставился? Парнишка отводит глаза, судорожными движениями пытается застегнуть штаны, — Ви смотрит насмешливо и пьяно, — и тот, наконец, съебывается. Справа — заляпанные чужой рвотой зеркала, кафель, пол. Слева — кабинки с незакрывающимися дверьми. Впереди — его личная аллея славы. Он сейчас поползет по ней к выходу, потому что, честно, даже на сломанных ногах было бы идти легче. Он знает — он ходил. Ви подтягивается, пропахивает пол животом, как ящерица; упорно рывок за рывком добивает фут за футом. Где-то между харкающим в унитаз ублюдком и качающейся на сквозняке дверью — получается встать. Ви цепляется за косяк, почти вползает по нему снизу-вверх, вываливается в бар. Ну знаете, такой, где все можно, потому что на тебя никто не смотрит. Ты можешь упасть навзничь, биться в конвульсиях, рыгать кровью и соплями, но им все равно не будет до тебя дела. Не первый, не десятый и не последний — один из тысяч городских меланхоликов и бродяг. Ви добирается до выхода, цепляясь за чужие спины, локти и плечи, — иногда отлетая в другом направлении, иногда падая, — вываливается наружу. Воздух, черный и ледяной, бьет по лицу, выжимает легкие, вытрясывает из них и дым, и никотиновую горечь. Там, на безразличном холоде, — почему-то все равно прогорклом и душном, как грязное масло, — он упирается руками в спинку скамейки. Смотрит в плывущий неон, пытается вытереть его с лица, но на лице и так — пиздец. — Ладно, — хрипло говорит Ви сам себе и почти самодовольно. — Вот теперь — можно. Набирает по холо первый контакт в списке. Раньше там был Джеки. Третий час ночи, выходной, а вчера у него была операция — Ви выбирает худшее время. Потому что иначе — до Вика, похоже, не достучаться. Еще, конечно, хочет проверить: Вик ненавидит телефоны, а личное холо вырубает на ночь и для клиентов. Ви теперь даже не в списке — изгнан позорно и собственной рукой. Шлите сожалеющие открытки, приносите цветочки с черной ленточкой, оставляйте мейлы на автоответчик. Вик берет, — ага, — на пятой секунде. Ви не может сдержаться — смеется так хрипло и расхлябанно, что зуб все-таки вылетает и падает в лужу. Опускается на дно. Скрывается в грязи. Похуй тебе, как же. — Ви?.. — голос такой, как у человека, который еще думает, что все это — ему снится. Типа ночной кошмар после плохого порно. — Ви, какого… Ви пожимает плечами — это тоже больно. Смотрит куда-то мимо голограммы перед глазами, тут же чувствует — из носа опять потекло. Ну, бывает — сломался. — Что случилось? Ви почему-то трясет до сухого смеха — такое дело, но когда Вика по-настоящему срывает, он перестает материться. Только выдает вопросы, как автомат — щелчок за щелчком. — Все в порядке, ма-ам, — издевательски и напоказ тянет Ви. Любой бы из его бывших сейчас бросил трубку. Сказал бы презрительно: «Проспись, долбоеб», и временно — в черный список. Вик не такой — Вика можно проверять на прочность сколько угодно. Он будет отвечать, пока не сломается. Посмертно, разумеется. — Приезжай немедленно, — сквозь зубы выдает Вик, потом хрипло вздыхает: — Где ты? — Не ебу. Ответ, вообще, честный. Ви потерял направление и ориентацию в пространстве три бара тому назад. Он, как это говорил Джеки, ha disfrutado de la tradición de tapear — то есть, ходил по барам, пока не отказали ноги. — Я пришлю Деламейна. Роскошно. Ви не шевелится: не кивает, не садится, ничего не делает. У него сейчас такое состояние, когда остатки сил поддерживают хрупкий баланс в том положении, которое уже есть. Но если двинешься, — хоть на дюйм, — разложишься на внутренние органы прямо здесь. Вик молчит: не отключается, только собирается, сосредоточенный и полностью проснувшийся. На заднем фоне — бутылки, кружки, какая-то посуда с недоеденной домашней едой, стопка брейндансов. Ви цепляется за них глазом, но у него отказывает даже оптика, чтобы разобраться в названиях. Он не верит, что Вик смотрит порнуху — в то, что Вик вообще такое смотрит. Деламейн приезжает через сорок семь секунд — сообщает сам, извиняясь за долгое ожидание. Ви падает, как стоит — на заднее сидение, животом вниз, мордой в приятно пахнущий кожей салон. Бурчит что-то вялое в плотные подушки. Вик все еще на холо, натягивает на себя штаны и рубашку — и Ви просто смотрит, в упор. Хорошо, что можно делать это даже с закрытыми глазами. Деламайн вещает о чем-то не существенном и едет так ладно — будто плывет по волнам. Выбирает правильные дороги без дыр и ублюдков, копов и дронов, подъезжает к знакомой клинике, и Вик на холо наконец отключается. Вместо этого — появляется прямо за Ви. Открывает машину, отодвигает сидения, взваливает его на себя… У Ви перехватывает дыхание. В том числе, и из-за сломанных ребер, да.        Он в кресле. Лежит. Смотрит в потолок. Вик работает. Тут должен был быть диалог — типа бессмысленный, из кратких фраз, когда все всё понимают, и напряжение растет; но его кто-то должен начать, а Ви нынче не может говорить. Буквально. Вик вколол ему анестетик прямо в челюсть, вполне вероятно, что и с этой целью тоже, и голова превратилась в вату. У Вика что-то не так с глазами и руками — то ли у Ви барахлит система и дрожит изображение, то ли дрожит сам Вик. Просто срезает с Ви одежду, сканирует тело по частям и бледнеет с каждым новым заходом. — Что… — наконец, произносит он, как-то даже беспомощно опускается на стул рядом. — Что это? — И смотрит, бродит туда-сюда, не знает, с чего начать. Ви мысленно пожимает плечами — теперь уже не больно, теперь ему реально хорошо. Ну, знаешь, Вик, я типа… искал адреналин. Видишь ли, у меня была такая цель… подсознательная. Я подумал: ты же не откажешь в помощи, да? То есть, твои двери закрыты для меня, пока я здоров и цел, Вик. Ты сам поднял эти ставки, так что теперь — разгребай. Вик поднимает глаза — понимает от и до. У него, в общем-то, есть выбор: один удар в челюсть, короткий и эффективный, и — прямиком в контейнер, что на заднем дворе; или перетрясти все тело снизу-доверху, поставить кости на место, зашить и перешить. Ви лениво думает, во сколько это ему обойдется — Вику, в смысле. По деньгам, времени и нервам. Мстительное раздражение разливается внутри. Адреналин все еще долбится в голову, свистит через все щели, сочится ядом. Да я мщу тебе, Вик — ты разве не понял еще?.. Ты думаешь, ты так просто уйдешь со всем этим от меня, да? Нихера. Собачьи зубы — собачье сердце.        Утро наступает вместе с болевым после-шоком. Спроси любого на улице — про пулевое, ножевое, челюстное. Они скажут тебе одно и то же: я ни черта не понял. Просто удивился, а потом слабость-жжение-туман, и ты отключаешься. Включаешься на столе у хирурга. Думаешь — а не так уж и страшно все, как рассказывают, да?.. Приходишь в себя на убогой койке после операции в местном клубе временных инвалидов. Думаешь — да, все гораздо-гораздо страшнее… Ви ворочается, или пытается, с бока на бок. Вспоминает: как он надрался в баре номер один, пытался развязать драку, но его слишком хорошо знали в том районе, и просто хлопнули по плечу. Посоветовали проспаться или потрахаться. О’кей, второй совет был не так уж и плох: Ви нашел его во втором баре. Или их. Выпил что-то еще, что-то еще сказал, закончил на мусорке у задней двери — минус два ребра и челюсть. Тебе бы в больничку, парень — сказали ему. К мозгоправу. Ладно. Третий бар: бармен вместо психиатра. Все было почти сносно, пока он не выпил чужую текилу, и еще одну, снова сказал… что-то. Минус ребра, минус руки, минус ноги. Его разобрали, как куклу-барби. Это хорошо — потому что… чем глубже внутрь, тем дольше собирать обратно. Вик появляется в дверях — губы сжаты так, будто сшиты. Молча садится, берет его, Ви, в руку — целиком и по частям — проверяет повязки и бинты, синяки, ссадины, царапины. Глаза у него сухие и красные, на руках — черных точек столько, что складываются в узор. Ви один раз, почти насильно, перехватывает его взгляд. Задыхается — то ли от его выражения, то ли от собственного отражения в чужих глазах. Вик отводит глаза, но почему-то в этот раз остается — не уходит, не ворчит про бокс, матчи, Мисти, импланты, мир, жизнь, дерьмо. Вообще, ничего. Просто сидит — прямо на краю его постели, и даже как будто придвигается ближе. Чтобы Ви было проще обхватить его руки — своими. Подобраться, — подползти, — положить на колени голову. Обнять руками за колени, вжаться в них лицом, прошептать сдавленное: «Блять, Вик, прости, я такой долбоеб». Выдохнуть туда же — горячо и больно. Поймать, наконец, из последних сил сухую, чуть остывшую с возрастом руку Вика, повернуть ее ладонью вверх и просто прижаться к ней разбитыми губами. Потом выше — там, где беззащитное запястье и татуировки. Почти укусить — царапнуть зубами — пометить. Собачьи зубы — собачье сердце. Тут же приходит странное, жалкое, безысходное: в этот раз не уйду. Лягу здесь, прикуюсь к батарее, к этой койке, к этой руке. Хоть режь. Ну ты же видишь — видишь. Я не первый раз так к тебе прихожу, но тебе все мало и мало, Вик. Ты все делаешь вид, что веришь, что оно — «случайно», «так получилось» и «бывает». Сейчас — тоже веришь?        Ви как будто выздоравливает — не хнычет и не жалуется, начинает по-старому усмехаться, смотрит в ответ привычно и даже шутит что-то под нос — то ли Вику, то ли сам себе. Чуть удачнее Джеки, но все равно выходит отбито. Не спрашивает, почему Вик никого не принимает — почему закрыта клиника, и весь экшн внутри происходит только на экране ТВ, скрипит на зубах старым повтором. Иногда встает в постели, смотрит на себя в зеркале так странно и безразлично, но все-таки — ощупывает синяки и то, что под повязками. Откровенно не надевает одежду, потому что, — ну, в самом деле, — что уже тут скрывать и от кого? Вик варит кофе — как будто часами. Все вокруг — в кофейном дыму. Обычно вместо него колет себе успокоительные, но при Ви — не может себе этого позволить. Рука не поднимается на такое «чистосердечное», тем более, что и так все в дырках. Как будто он — подушка для иголок. А и в самом деле, во что ты превратил меня, Ви? Что мне с тобой делать?.. Они почему-то не проводят вместе время — не смотрят матчи, не пьют пиво, почти не разговаривают. Просто живут стенка к стенке, слышат дыхание друг друга в глубоком сне, будят друг друга за плечо, когда один из двоих просыпается с криком. По очереди. Вик вчера… сбросил вызов. И где-то умер человек. Наверное. Он не проверял. Так не должно быть — так неправильно, болезненно. Зависимо. Вчера, опять же… Осматривал его. Вик вспоминает и как-то крупно сглатывает — непривычно для себя. Все стандартно — датчики, мониторы, сканирование, где-то подшить, где-то подрезать, здесь воспалилось, там — отлично заживает. Все размеренно и неспешно. Только под конец, Ви вдруг тянется, перехватывает аккуратно его многострадальную ладонь. Ее покалывает еще с прошлого раза — что уж теперь? Крепче обычного сжимает пальцами: проводит по крупно выступающей запястной косточке, ложится подушечками пальцев прямо на черные отметины-синяки, движется дальше к плечу. И при всем этом — молча смотрит Вику в глаза, снизу-вверх и исподлобья. А пальцы — пальцы, сами по себе. Вик смотрит в ответ, — почти беспомощно, хоть того и не видно — и ничего не делает. Чувствует, как дрожит собственная ладонь, как прикосновения Ви становятся мягче и успокаивающей; едва не разбивается колким смехом — кто кого здесь должен лечить? кто кого успокаивать? Сегодня… Опять же. Стимуляторы не помогают, кофе не помогает — колотит с самого утра и сердце, и давление. Вик разваливается, пытается что-то приготовить и что-то съесть. Одновременно краем глаза присматривает за Ви — где он и как. В один момент что-то происходит, и Вик почти падает. Не выдерживает. Замечает сбоку — чужое перебинтованное плечо, слабую еще, но уверенную руку под собственным локтем. Опускается на диван почти плавно, выдыхает, ищет глаза Ви, чтобы сказать чуть насмешливое: «Спасибо», отвязаться от того, что клокочет внутри. Снова сделать вид. Ви не говорит ни хрена, только проверяет Вика безлично, как врач, потом наклоняется — обычно после этого хлопает по плечу. Только в этот раз аккуратно и быстро припечатывается губами к шее, под челюстной костью — пара секунд, не больше. Кивает, отворачивается, уходит. Вик не успевает ничего сказать, да и не знает — что. Как вообще говорить с тем, кто тебе не отвечает? Тут же сухо усмехается: надо спросить у Ви. Он-то в курсе.        Вик сегодня один раз открыл дверь, вышел на улицу, поздоровался с ошалевшей от такой невидали Мисти. Посмотрел на людей, суету и бьющий неон, развернулся и ушел обратно. Ну, нахрен. В клинике отчего-то становится душно — все больше и больше с каждым днем. Это слова, думает Вик, — которых прорва, но ни одно не высказано, — множатся и множатся, разрастаются, как рак. Вик стягивает рубашку, врубает душ — сначала ледяной, потом раскаленный, снова ледяной. Сердце скачет, но никак не подобрать ни нужную температуру, ни напор. Вик просто стоит, уперевшись ладонями в мокрый кафель, — у Ви нахватался, — опустив голову, смотрит на собственные ноги. Все бессмысленно — как текущая вода. Здесь же, неделю назад, смывал с рук его кровь, пока Ви спал (едва дышал) в соседней комнате. Вик даже не вздрагивает, когда чужие ладони ложатся на спину. В таком-то возрасте — уже научился закрывать дверь. Или не закрывать. И все — только лишь ладони. Чуть подрагивающие, сильные, гораздо теплее его, Вика, тела. Потому что — молодость. Вжимаются в спину всеми фалангами и подушечками пальцев — Вик упрямо сутулится, и подается назад. Чуть-чуть, просто чтобы не уступать, не влететь в тот самый мокрый кафель перед собой. Но нажим исчезает, и Вик, качнувшись, почти впечатывается спиной в Ви. Тот не хмыкает, — вообще ничего не говорит и, главное, больше — не спрашивает, — просто забирает Вика в кольцо рук, тянет к себе — сухо и выверенно. Губы Ви аккуратно прижимаются к основанию шеи, член упирается в основание позвоночника — в том числе, и в ту выемку-впадинку, расцветающую по телу электрическим импульсом. Вик думает — все, хуже быть уже не может. Ага. Знакомый, чуть жужжащий звук, — Вик успевает возмутиться внутренне и даже глазами, — за секунду до того, как Ви просто и без слов подключается к его нейропорту. Как будто говорит: «На, послушай». Голову смазывает. Гнет изнутри, вырывает, бьет кровью по глазам, не дает дышать. Чужая боль, — разная, и физическая тоже, — вдалбливается в нервные окончания. Вик понимает где-то на периферии — они не трахаются, ничего подобного. Просто стоят в воде и под водой, с одной эмоциональной нейросеткой на двоих. Пытается сначала удержать свои эмоции, но тогда не выходит отбиваться от тех, что льются со стороны Ви девятым валом. А если заграждать себя от Ви — собственные ускользают сквозь пальцы в чужие подставленные ладони. Видит все: и ту ночь, и бары один за одним, видит даже какого-то левого парня со влажно-блестящими глазами и слюнявыми губами на как будто своем члене — тут же окатывает отвращением: и своим собственным, и Ви, — и они словно ловят одну волну. Сливаются так, что не разодрать. Ви прижимается к его коленям — не отпущу, не отпущу, не отпущу… …Вик ставит третий укол за те полчаса, что Деламейн везет ему Ви. Думает, что сегодня точно — сдохнет. Но сегодня пока что нельзя. Ви дерет с себя кожу когтями, когда видит, — видит, — как Вик, сгорбившись, сидит перед ТВ, а в глазах пустота и только плечи подрагивают. Это он его довел… …Вик с парализованной от невыносимой нежности ладонью и чужими губами, прижатыми к ней. Выбитый из реальности — прямо на лунную орбиту. Ви — он. Он — Ви. Ви — Вик — Ви. И снова — и наоборот. Наверное, сейчас будет инсульт. Или уже есть. Ви молча и без предупреждения выдергивает провод — как отключает от аппарата искусственного дыхания. Отступает от Вика, качается сам — Вик видит это, когда поворачивается; ошалевший и задыхающийся — потому что в горле взорвалась ядерная бомба. — Ви, я… — пытается поймать слова губами, держится за стену и за подставленную руку, неловко тянет на себя, чтобы как-то обнять, сказать что-то ласковое. Извиниться, блять. — Ви… — Давай без этого ладно?.. — тихо и чуть раздраженно говорит Ви и делает шаг вперед, прямо на Вика. Почти падает — Вик поддерживает. Тянется руками, губами, взглядом — Вик отвечает. Вздыхает так, словно умер, но все-таки жив — Вик согласно кивает. Давай без этого, ладно? И это единственное, что он говорит ему за целую неделю.

…Before I die alone Let me have vengeance