Fake friends

      Приходят в клуб с одной целью — оторваться. Просто как все нормальные люди, преследующие вполне себе банальные цели. В приоритете — пропустить пару шотов с абсентом, закинуться шипящей на языке таблеткой и потанцевать где-нибудь с краю, потому что лезть в толпу в таком состоянии летально. Не улётно, как хотелось бы, ведь и с этими двумя рядом находиться опасно — касания до микроинфаркта доводят.       Свои правила, как это бывает у друзей, даже если приписка «фальшивые». Общая договоренность: не сосать в общественном толчке, не разносить из ревности ебальники и не настаивать на сексе, пока не соберутся втроём снова. Золотое правило трёх «не», которое Акааши с Куроо прошлой ночью нарушили.       Очередное обиженное цоканье. Прийти согласился не для того, чтобы развлечься — отомстить. Отомстить за чёртову несдержанность, написанную в воображении картину «Мальчик с персиками, которые лижет другой мальчик», скрипящую до утра в соседней комнате кровать и тупую отмазку на предъяву за то, что не позвали: «Мы, честно, собирались, но будить тебя не хотели». А присоединиться, когда встал за наушниками, чтобы этот скам не слышать, — не позволила гордость.       Очередной тяжёлый вздох. Уговорили Кенму пойти с ними не для того, чтобы разлечься — вину загладить. Хуйня случается. Разгорающаяся пожаром страсть — тоже. Непреодолимое желание вкусить запретный плод, который не то чтобы сладок оказался, просто безбожно необходим.       «Вот и ебитесь вдвоём», — навязчивые мысли, когда заигрывает с барменом, игнорируя косые взгляды недовольных любовничков. Растворяет в безобидном коктейле зелёную таблетку с изображенным с обеих её сторон инопланетянином и делает первый глоток.       Вместе с тем — проглатывает раздражение. Вслушивается в музыку, позволяя ей вторгаться в сознание, позволяя растворять абсолютно ненужные мысли. Вышибать, точнее, заглушать.       Допивает до половины, ощущая будоражащее спокойствие, волнительное умиротворение, изводящее возбуждение… Не из-за таблетки — из-за горяченной ладони, что ведёт от колена к внутренней стороне бедра. Из-за длинных пальцев, что собственнически впиваются под кожу. Из-за обжигающего шёпота на ухо: «Прости, малыш».       Куроо груб. Как был груб вчера, оставленными красными следами на шее Акааши. Как будет груб завтра, царапинами от зубов на ключицах Кенмы.       Хорош, даже слишком. Не выстоять. И себя потерять. Не найти спустя пару лет. Кто, блять, просил только забирать чужое хрупкое сердце? Кенма не давал на это соглашения. Зато позволил этим двоим пользоваться собой, как только вздумается. Даже руководство по эксплуатации приложил. Но и души их к рукам своим прибрал тоже — в стороне не остался.       Не считая прошлой ночи, конечно же. До сих пор злится. Допивает залпом оставшуюся на дне смесь волшебства и приторно сладкой «пины» и, фыркая что-то напоследок, оставляет этих двоих в горьком недоумении.       Плевать. Нарушает негласное правило «не смешиваться с толпой», ныряя в центр потока, на фальшивых друзей даже не оборачиваясь. Трётся о чужие тела, стараясь соответствовать ритму. Выпутывается из цепких рук каких-то пьяных девушек и парней, строя из себя недотрогу: с чужими противно, пусть и идеальный способ отомстить.       Становится где-то посередине, танцуя под знакомую песню. Ловит глазами огоньки стробоскопа, чувствуя бешеный прилив сил и лёгкое головокружение.       Эйфория, разливающаяся по телу. Ощущение полёта и никакой агрессии или злобы. Даже внимания на тех, кто плечом без конца пихает, не обращает. Вовсе не понимает, как прижимается к груди какого-то парня, сливаясь с ним в танце, двигаясь в такт динамичной мелодии, и уже ни капельки не противно.       Закрывает глаза, наслаждаясь, полностью отдаваясь процессу, забываясь, приходя в ещё больший восторг, когда слышит рычание Куроо: «Съеби отсюда», когда чувствует, как любимые сильные руки обхватывают со спины, как ладони Акааши ложатся на талию, притягивая ближе, не позволяя Куроо забрать себя полностью.       Ухмыляется: зажат между двумя любовниками. Тает от нежных касаний, стараясь не терять из-за этих двоих рассудок. Обнимает Акааши за плечи, шепчет знакомые слова песни ему в губы, тут же примыкая к ним, облизывая, целуя.       Член Куроо трётся о ягодицы, и даже как-то жалко, что все трое — в одежде. Ладонь оглаживает низ живота, проникая под резинку штанов, и окружение перед полуоткрытыми глазами начинает плыть.       Не выдерживает пытки, поддаётся, подставляя под поцелуи шею, под укусы. Выгибается, когда пальцы Акааши мажут по соскам, когда и его зубы оставляют следы на бледной коже. Когда оказывается так надежно спрятан от чужих взоров, от ослепляющих красно-синих огней стробоскопа, что Куроо осмеливается зайти дальше. А Акааши — ему посодействовать.       Противится, вырывается, но движения ограничены — чужие руки сжимают запястья, не позволяют вмешиваться. Кусает шею Акааши, намекая остановиться, продолжить — в следующее мгновение, но не получает ничего: острые клычки как разряды молний, что пробегают потоком мурашек по телу. Впивается в губы Куроо, прижимается к Кенме всё сильнее, встречаясь с шаловливой ладонью в его тесных боксерах.       Костяшками проводит по лобку, заставляя содрогаться. Сжимает руку Куроо поверх его руки и тянет по основанию члена вверх, к головке.       А от грёбаной таблетки с изображением инопланетянина кажется, что тело горит. Будто вместо пальцев — раскалённый металл по почему-то ледяной коже. Вся кровь понятно куда прилила.       Зависший под высоким потолком дым растворяется медленно. Кенма — вместе с ним. Будто точно так же возносится куда-то к небесам от удовольствия. Внеземного, райского.       Чья-то ладонь — Акааши, наверное, но Кенма не уверен, — скользит к мошонке, сжимает несильно яйца, щекочет их кончиками пальцев и пробирается ниже, к промежности.       Руки теперь свободны, запястья горят красными пятнами, и это так несправедливо — лишать загнанного в ловушку котёнка опоры.       Цепляется за Акааши, обжигая его ухо прерывистым дыханием, почти теряя сознание от того, что душно. От того, как Куроо без конца срывается большим пальцем по головке. Как каменным членом трётся о ягодицы. От того, как сам толкается назад, лишь бы чувствовать это. От того, как лезет Акааши в штаны. Как принимается ему надрачивать, пока тот давит на точку невъебнного кайфа на промежности.       Очередная песня сменяет другую, и, кажется, что диджей сходит с ума ничуть не меньше Кенмы. Темп успокоятся, и люди вокруг становятся бешеными. Неадекватными, что на руку. Но на руку не только это. Точнее, в ладонь, ведь способствует миллион факторов. Куроо с Акааши — главные.       Никто не смотрит, но Кенма почему-то уверен, что все увлечены только ими. И он — ненормальный тоже, ведь ревнует. Всех этих людей к ним ревнует.       Больше на них не злится. Наоборот, сожалеет, что прошлой ночью не присоединился. Сожалеет, что не может отсосать Акааши прямо здесь, что не может почувствовать Куроо внутри себя прямо сейчас. Сожалеет, что не смог сдержаться, излившись ему на пальцы.       Однако мгновенная карма — от Акааши, когда, обхватив руку Кенмы своей, начал натягивать кожу на головке до тех пор, пока не кончил, тяжело дыша Куроо на ухо, зажимая Кенму до хрипов, до фейерверков перед глазами, лишая разума, доводя до ёбаного экстаза обоих.       А экстаз для того, что между ними, блять, тройной: Куроо прижимается к хрупкому телу крепко-крепко, впиваясь от оргазма зубами их малышу в плечо, жадно вдыхает запах сверху-чёрных-снизу-светлых волос, притягивает Акааши за талию ещё ближе…       И вот это маленькое безумие — только их. Любовное приключение для каждого, третий не лишний — незаменимый. Друг с другом в отношениях. Друг для друга — друзья. Верные, преданные, фальшивые. Только на публике. Только любовники — для себя.