Я буду за тебя

— Сашк, а ты… — Я вернусь сейчас, Яр, дай мне минуту. Сашка привычно скрылся в ванной, умываясь, стирая остатки грима, окончательно избавляясь от сценической роли и наверняка на минуту снимая линзы: ближе к ночи Яр снова мог видеть сквозь них едва заметно покрасневшие глаза. Сашка шутливо уклонялся от его рук, говоря привычное (но только едва ли искреннее) «всё в порядке» и на одну секунду болезненно жмурясь. Почему-то Яр не мог избавиться от ощущения, что вопреки признанным чувствам и абсолютному доверию между ними стояла незримая грань, как бы он ни хотел преступить её. Саша никогда не снимал линз рядом с ним, да хотя бы просто при нём, находясь где-то в одном пространстве. Саша ложился уже без них, Яр это знал и время от времени наталкивался на его чуть расфокусированный, плывущий взгляд среди ночи или перед рассветом, а затем Саша вновь надевал их, прежде чем Яр просыпался. Наверное, эта необходимость иметь защиту была неосознанной, инстинктивной, может быть, в этом был страх, и Яр ни за что не посмел бы сказать об этом хоть слово упрёка, но… что-то внутри не позволяло ему просто это принять. Звук льющейся из крана воды стал приглушённым, а затем вовсе исчез, но Саша ещё оставался в ванной комнате, и дверь не была заперта, а только оставалась прикрытой; Яр выдохнул и резко поднялся, совершенно отчётливо осознавая, насколько неправильны его действия и насколько они разрушают чужие границы. Ему просто хотелось разбить последнюю осязаемую преграду между собой и человеком, которого он любил, даже если существовала вероятность возвести этим целую стену. Яр приближался почти абсолютно беззвучно и мысленно гордился этим, за несколько мгновений своего пути сюда выстроив вполне действенный план: он ворвётся к Сашке резко, безудержным вихрем, и скажет что-нибудь срочное, или тревожащее его, или одну из безумных идей, абсолютно не важно, какую, но он застигнет Сашу врасплох и, может быть, даст понять, что даже в моменты слабости и неспособности позаботиться о себе они есть друг у друга. Яр осторожно замер перед дверью, ещё раз решаясь. Это не было уважением к Сашиному личному пространству, но он делал это, чтобы они ещё больше сблизились, а доверие друг к другу стало безусловным, и Яр не мог винить себя за это желание. Он изо всей силы толкнул дверь, опираясь всем корпусом, и буквально ввалился внутрь, едва удержав равновесие. Дверь ударилась о стену едва ли не с грохотом, Яр непроизвольно вскрикнул от несильной боли в плече, которым он что-то задел, и Саша испуганно, почти панически обернулся к нему, оглядывая на предмет повреждений, внимательно всматриваясь в Яркины глаза всего долю секунды, пока в них не проступило бесконтрольное ошеломление. Саша резко развернулся обратно к зеркалу, жмурясь, едва подавляя дрожь, прошивающую тело от ног до лица, Саша направился прочь, оттолкнув его, но образ, который Яр смог увидеть, отпечатался в сознании прочнее всего, что он знал: до синевы побледневшая кожа, и проступившие на ней ветвящиеся алые полосы, и взгляд красных зрачков в обрамлении чёрной склеры, жуткий, пугающий, леденящий — и… это ли то, что скрывалось под масками? Яр оставался в ванной, пока не смог убедить себя, что, наверное, это была иллюзия, игра света, неверное отражение в родных Сашкиных глазах… да чего угодно тех отвратительных оттенков, хоть в комнате мягких светлых тонов не существовало ни намёка на темноту. В конце концов, Саша мог вовсе не снимать линзы, а примерять какой-нибудь новый грим, да наверняка он услышал крадущиеся шаги с самым их появлением и всё это время ждал, когда сможет насладиться произведённым эффектом… нет, что угодно… Яр не был способен поверить в иное. Когда он набрался решимости, чтобы приоткрыть дверь, то смог увидеть сгорбленный, сжавшийся силуэт возле окна: руки цеплялись за подоконник, а голова была низко опущена. На столе их ждали неизменный чай со сладостями для Ярика и кофе… Саша всегда пил кофе, а сладости отдавал ему, но это ничего же не значило? Яр помотал головой из стороны в сторону, надеясь прогнать дурацкие мысли, невольно лезущие в голову одна за другой. — Саш… — Только давай ты не будешь играть в героя, способного полюбить чудовище, которым внезапно оказался принц, а сразу исчезнешь, ладно? — в Сашином голосе звучал металл, да это едва ли был его голос… Яр никогда не мог его слышать. — Ты всё понимаешь, я это чувствую. Ты сразу всё понял. Вселенная словно накренилась и продолжала необратимо нестись в абсолютно немыслимом направлении. Всё то, что Яр помнил и знал, всё, во что верил и чем дорожил… — Ты хочешь сказать, что ты?.. — Да. Всё это время, с рождения, и лучше тебе не знать, чего стоит прятать это, чтобы никто не увидел. Чего стоит вести подобие нормальной человеческой жизни и строить нормальные человеческие отношения с нижними звеньями пищевой цепочки, ты просто подумай об этом. Наконец Саша обернулся к нему; его глаза уже были нормальными, то есть обычными — Яр исправил сам себя, — может быть, он снова надел линзы или смог себя контролировать. Только вместо привычной согревающей зелени в них был виден лишь лёд. Саша вдруг показался Яру невыносимо уставшим — не от своего сумасшедшего графика, что Яр обычно мог замечать, а едва ли находящим в себе силы выталкивать на поверхность себя-человека — по сути, лишь придуманный образ. Как он мог с этим справляться? — Ты боишься, — Саша мягко толкнул его со стула назад, удерживая от падения только ладонью и нависая сверху, закрывая собой всё обозримое пространство. — Ты до последнего цепляешься за надежду, что это розыгрыш, идиотская шутка, что на самом деле я не могу оказаться выдуманным существом, да, в конце концов, что ты спишь. Только позволь развеять твои иллюзии. Саша выдохнул — словно расслабился, словно наконец сбросил с себя ненавистные цепи. Зрачки вновь полыхнули насыщенно-красным; спустя пару мгновений это были те же глаза, которые Яр увидел там, в ванной, и которые снова заставили его оцепенеть. По виску беззвучно скатилась слеза, но он не мог заставить себя произнести ничего. Саша возвышался над ним и… смеялся? — Да очнись ты, осознай, что я такое, и уходи! — впервые за всё это время Яр разглядел за чернотой непереносимую боль. Чёрт, Саша действительно думал, что он уйдёт, Саша хотел, чтобы он ушёл? А что… что потом? — Саш, я не… ты всё ещё ты, — отчётливо, медленно проговорил Яр, пытаясь подавить ещё не отступивший панический страх, — ну, с такой вот особенностью, но у всех есть свои недостатки… Конечно, его уверенность в произносимом была не более чем напускной, конечно, он до жути боялся открывшейся реальности, и, конечно же, Саша знал это. Саша не мог не знать. Саша рывком подался к нему и обнял — Яр не мог думать о том, насколько сильно было его желание утолить голод, — а затем так же стремительно выпустил. В чёрно-алых глазах стояли слёзы, или это были лишь отсветы, или Яр просто слишком хотел верить в собственные слова. — Существование… тебя и меня, наших видов вместе не является сколько-нибудь возможным. — Но до этого времени… — До этого времени… Яр, я сам позволил себе то, что не должен был позволять. Я не имел права привязывать тебя к себе, потому что у этого нет положительного исхода. Или ты узнал бы обо мне, что и случилось, или я просто не смог бы себя контролировать… — Я в это не верю, — Яр поднялся, оказываясь к нему ближе. — Ты контролируешь себя как никто другой. Ты… ты находишься среди людей почти всё время, и я никогда не видел в тебе ничего, что могло бы сказать о твоей сущности, Саш. Саша усмехнулся, и в этом выражении ощущалась толика горечи. — Если бы это мог замечать даже ты, меня бы давно вычислили. Знаешь, с каждым годом начинаешь заботиться о безопасности всё правильнее, ты неизбежно учишься этому, а иначе просто не выжить. На мгновение воцарилось молчание: кажется, Яр всё ещё пытался уместить это в голове. Едва ли получалось сильнее, чем просто поверить, хотя он не мог вообразить Сашу… тем, кем он был. — Нас больше, чем тебе может казаться, но тех, кто сохраняет в себе человечность и пытается относиться к людям как к равным, ничтожно мало. А то, что ты можешь о нас знать, что все могут знать о нас… это просто попытка дать людям осознание, с кем они сосуществуют, хоть и в каких-то аспектах фантастическая. Но нас ищут, всегда искали, просто об этом не объявляется. — И кто ещё? — внимание сосредоточилось на первой Сашиной фразе. — Из тех, кого я могу знать. — Не то чтобы это уместно разглашать, — кажется, что-то исступлённое в чёрных глазах медленно рассеивалось. Яр учился открыто смотреть в них. — Сам-то как думаешь? — Например, Вера? С Кириллом, — Яр предположил это почти неосмысленно; просто когда они собирались вчетвером или впятером, он часто ощущал себя не способным понять что-то очень существенное, что оставалось несказанным между другими, потому что они и так это знали, и это натолкнуло на данную мысль. — Да, это верно, — подтвердил Саша. — Вера многому научила меня, когда мы встретились. И очень настороженно относилась к тебе, когда ты влился в нашу компанию, а особенно — когда всё, что между нами происходило, стало совсем очевидным. Яр, я… не хотел и не мог испытывать что-то к человеку, к человеку, ничего не знающему о том, что мы существуем в реальности. Но потом всё пошло по наклонной. Яр протянул руку, чтобы коснуться его холодной ладони. — Я не хочу никуда уходить. Я не могу никуда уйти, не тогда, когда речь идёт о тебе, о нас с тобой, о том, что сейчас есть между нами. Потому что ты тот, с кем я буду чувствовать себя в безопасности, даже если опаснее всего — оставаться с тобой. Потому что… на самом деле мне плевать, даже если ты самолично кого-нибудь убиваешь. Я не могу быть твоим врагом, даже если всё человечество никогда не перестанет идти против вас, даже если ты сам будешь считать меня таковым. Я не могу отпустить тебя, даже если хэппи-энда действительно не существует. Я буду за тебя, помнишь? Яр правда не помнил, как и сколько это говорил, а только смотрел в глаза, которые, неузнаваемо изменившиеся, оставались глазами любимого человека. В конце концов он сам отвёл взгляд, пытаясь сдержать выступившие слёзы, и снова оказался в его руках. Саша опустился перед ним на колени; Яр провёл дрожащими пальцами около его глаз, отыскивая в них некую устрашающую, смертельную красоту. С его зрением всегда было всё в порядке, понял Яр, в совокупности с работой на сцене это было только предлогом, чтобы носить линзы всегда, но его не беспокоило, сколько ещё подобных ухищрений Саша придумывал, чтобы отвести от себя подозрения. Яр просто его… любил? В этом заключалась суть всего. Яр не помнил, кто первый потянулся к другому. — А чему тебя научила Вера? Я слышал, она занималась какой-то, что ли, борьбой — вот этому? Или другому? Что она про меня говорила? И кто ещё из наших тоже… и как вы питаетесь — ну, кроме кофе, которое, я знаю, очень помогает? Есть какая-то организация? Ах да, и не поэтому ли ты начал исполнять опенинг из «Гуля»? Что? — в конце концов, задав эти и ещё тысячу вопросов, Яр оторвался от созерцания Сашиных глаз, вернувших человеческий вид, и увидел, как он почти смеялся — смеялся по-настоящему, на миг выпадая из реального мира, как и всякий раз, когда Яр говорил нечто едва адекватное. — Господи, ты действительно относишься ко всему этому… с неудержимым любопытством? Я… я не понимаю. — Саш, неконтролируемого ужаса и криков, мол, ты чудовище, не может быть никогда, — Яр пропустил его волосы сквозь пальцы. — Я всегда буду на твоей стороне, даже если это… не совсем сторона морали. Я верю тебе и верю в тебя. Саша обнял его ещё сильнее, прошептав что-то едва различимо. — Ты… не ищи меня, если я буду иногда исчезать или оставаться в одиночестве, ладно? Не хочу, чтобы ты видел. Яр кивнул ему, не размыкая рук. А затем снова подался ещё ближе, насколько было в его силах, насколько было возможно. Мир вокруг постепенно приходил в норму, хоть и больше не мог вернуться к исходной точке. А ещё они должны были обязательно повторить тот потрясающий дуэт из «Rent». И совместного «Гуля». И… теперь они действительно стали намного ближе, чем раньше, чем ещё несколько часов назад. Последняя грань между ними исчезла, к чему Яр очень хотел прийти, и, кажется, доверие и понимание с обеих сторон в один миг стали безусловными и не способными разрушиться. Остальное не имело значения.