Плохая идея, дурной нрав

кто влюбится в хрупкое — тот обречён(с)

— Тебе не понравится, — сказал Чу Ваньнин, а ещё он попытался отвернуться (снова!), снова предпринимая отчаянную попытку разрушить Мо Жаня до основания, а если не так трагично, то всего лишь (всего лишь!) забрать у него свою руку, то есть они были приятно и правильно перепутаны конечностями на диване, и в воздухе не успели остыть слова (весь жар большого и глупого сердца, так-то, облеченный в слова...), — не понравится. И довольно об этом! Мо Жань понял, что только что взял и немного умер, от острого и внезапного — сокрушительного как гроза в январе — тоскливого чувства «не жили хорошо, нехуй и начинать» ему сделалось трудно дышать, поэтому он неслышно заскулил и боднул чужое плечо (тёплое, замечательное, вкусное плечо) лбом, словно неразумный телёнок. Мо Жань не понял, не понимал и отказывался понимать, почему тёплый, замечательный, въедливый, самый на всех сторонах блядского света красивый, нужный, правильный в руках и мыслях, а ещё так удобно и совсем не больно (совсем-совсем, честное слово!) умещающийся в его сердце Ваньнин продолжал стоять на своём с достойной восхищения (отвратительной) решимостью. На том стоять — и лежать, и засыпать за просмотром фильмов (даже ужастиков, Чу Ваньнин определено не был обыкновенным человеком), и брать из почтительных (вовсе не трясущихся от жадной по... похоти к сладкому, угу) рук Мо Жаня пирожные с лотосово-сахарной посыпкой, и быть вот так на диване (в домашней футболке с немного растянутым горлом, в серых широких штанах, у Мо Жаня даже не в сердце уже, а где-то сильно поглубже, может быть в нервном сплетении яичка или правом надпочечнике). Короче, Мо Жань оказался тем щенком, которые выбирают в почетную должность «своего человека» самого удивительного и сказочного, и ещё — Чу Ваньнина. На диване было хорошо, удобно, чужие плечи напряглись и снова расслабились, верхний и смешной краешек чужого покрасневшего уха без особого успеха попытался спрятаться под выбившейся из низкого хвоста темной прядью, и Мо Жань поймал его губами — нежно и отчаянно одновременно. Потому что было от чего отчаяться, даже такому жизнерадостному и непробиваемому человеку, даже с пожизненным запасом лимонов, отсыпанных ему судьбой ещё в самом раннем детстве, потому что из лимонов и низенько-хуевого старта он нахерачил столько лимонада, в котором можно было теперь утопить...ся. Утопиться в слюне и отчаянной нежности, вот и все, потому что Ваньнин продолжал ставить его в тупик непреклонным сопротивлением всему... хорошему и ниже пояса мягких домашних штанов. — Ага, — сказал Мо Жань глуповато, — ага, а можно мне как-то поучаствовать в оценке... тоже? Не эмпирически? Да, он теперь знал слово «эмпирически» и его производные, а ещё мог уместно их употреблять (блядь!). Вообще-то Мо Жань закончил сраный универ, терпя много лет (не пять, потому что преподавал у них профессор Чу Ваньнин не с первого курса, за что спасибо небесам и учебному управлению летело плотное и искреннее, не пять лет, но тоже дохуя, так-то) и почти успешно почти удерживая себя в рамках восхищенной ученической почтительности (неа, не удерживая, но коробка с пирожными это же не предложение парной дрочки в преподавательском сортире «с золотым очком, Мэн-Мэн, я тебе клянусь!», не так ли). Вообще-то он вёл себя идеально (ммм, нет, но Чу Ваньнин все равно притащил его к себе после выпускного — совершенно пьяного и несчастного, промокшего с ног до головы в жаркий и сухой день, «Мо Вэйюй, где ты нашёл... лотосовый пруд в это время суток?», притащил, правда, не с грязными развратными намерениями в духе «этот Учитель похищает этого достопочтенного, чтобы наконец-то воплотить в жизнь все извращённые фантазии», а потому что Мо Жань не стоял на ногах, а Учитель Чу был доб... добро отхлестал его ладонями по щекам, когда этот ученик стал захлёбываться чем-то неприглядным из последних банкетных блюд, которые вовремя попросились наружу). Вообще-то не он один тут был... похотливым Учеником из подозрительной манги, давным давно заблокированной в добропорядочных умах, и сердцах, и чреслах цензурой, потому что Ваньнин ведь тоже — тоже целовал его. Потом, после того как Мо Жань поклялся две следующие вечности провести под неприступной учительской дверью (на коврике с нарисованным белым котом ему, не до конца протрезвевшему, было холодно и больно: болели щеки, содранные об лотосы ладони (наверное — об лотосы, он смутно помнил желание нарвать огромную охапку и принести их к ногам Чу Ваньнина, кто же знал, что лотосы окажутся пластмассовыми, искусственными и очень твёрдыми), колени, а сильнее всего у него болела душа, и только белый нарисованный кот словно говорил ему таким знакомым строгим голосом: «Вставай, немедленно поднимайся и уходи, тебе нельзя, твой дядя, поднимайся, нельзя...»). Тогда под дверью Мо Жаню хотелось плакать от того, насколько ему было нужно, чтобы «можно». Вообще-то Ваньнин его потом целовал — после того, как Мо Жань вернулся к ничуть не перепуганному дядюшке («вступаешь во взрослую жизнь, А-Жань») и до смерти перепуганному (разозленному) братцу («я думал, что ты утонул, за каким хреном ты вообще полез в тот уродский фонтан с лотосами, тупая псина»), после того, как он нашёл настоящую работу, после того, как принёс Ваньнину справку («я больше ни с кем не буду... ничего не буду, посмотри, со мной можно, я весь такой чистый для Учите... Ай, больно, понял — для ролевых пока рановато, мы ведь ещё ни разу не целовались, да? Ваньнин? Мастер Чу? Мой...»). Ваньнин его целовал. Разрешал себя целовать, вздрагивал в руках и становился таким нуждающимся, податливым, мягким, что у Мо Жаня болели губы, а сердце превращалось в насухо выжатую губку и неприятно скребло легкие, а ещё, кажется, желудок и мочевой пузырь, не говоря про самые заинтересованные части мужского организма (от запаха Ваньнина хуй стоял перманентно, от запаха, вида, вкуса, вкуса воспоминаний о случайно съехавшей, тяжелой заколке в легких чёрных волосах). Ваньнин впускал его в свою квартиру, ел приготовленную им еду, носил выбранную им подвеску (темно-красную) на замке строго чёрного кожаного портфеля (когда Мо Жань увидел это в первый раз, то у него точно что-то случилось с дыханием и кровообращением), улыбался ему — острожно и как будто слегка неумело, сомневаясь в движениях собственных губ, Ваньнин ругал его за утренние опоздания и забирал из рук маленькое кухонное полотенце, словно бы случайно на длинную и тёплую секунду задерживая пальцы в его ладони, ладони Мо Жаня были слишком большими для этого почти-случайного прикосновения, сам Мо Жань был слишком-слишком влюблён, но даже он не понимал — почему? Почему Ваньнин продолжал делать все это — несомненно правильное и свидетельствующее о (о том, что белый нарисованный кот на коврике у чужой входной двери стал узнавать Мо Жаня по весу ботинок), одновременно упрямо отказываясь от... — Да что страшного может случиться?! — Мо Жань не в отчаянии, нет, и не в страхе, он в ужасе. В ужасе от того, как сильно ему хочется и как сильнее — не хочется сделать Ваньнину плохо, неправильно, не так. Мо Жань проверяет собственный мысленный чек-лист снова и снова: вкусно припухшие, влажные, с отпечатками зубов губы — есть, тёплая дрожь ресниц — присутствует, мягкое и немного хриплое в голосе — с самого утра сводит яйца, зацелованные щеки, пальцы, улыбка, льнущие острые плечи, расслабленная спина, горячая ямка в центре ладони, Ваньнин хочет. Точно так же, точно того же, он возбуждён — давно и надежно, блядь, но раз за разом отводит руки Мо Жаня от своих штанов, по ночам целомудренно укладывает между ними свернутое одеяло (утром, впрочем, все равно Мо Жань просыпается от того, что кое-кто дохуя целомудренный заезжает ему затылком в нос, а коленом под рёбра, впрочем, Мо Жань ни за что не перестанет обнимать его из-за таких мелочей), а ещё повторяет вот это вот: — Тебе будет неприятно. Неловко, и это все плохо... плохо кончится, я сразу предупреждал, что встречаться... быть со мной — дурная затея, совершенно неуместная и не нужная, ммм... Мо Жань не выдерживает и закрывает этот невыносимый рот. Призывая на помощь всю свою выдержку и терпение, даже не ладонью, а губами — трогает, гладит, настойчиво, мокро, Ваньнин... Ваньнин ему нужен. Весь. «Неприятный», «старый», «с тяжелым характером», «некрасивый», что дальше («что дальше скажешь?» — спрашивал Мо Жань и улыбался, потому что с каждым новым отметаемым аргументом его невозможное чудо теряло сотую долю уверенности ), ну уж нет. Нет, ещё пять лет (да даже если не пять!) он ждать не намерен. — Обещаю, что не сделаю ничего без разрешения, — говорит Мо Жань, умудряясь поймать чужой взгляд (злой, растерянный, смущенный, но с чем-то новым, темным и вкусным на дне расплывшихся зрачков), — нам даже полностью раздеваться не обязательно, если ты не хочешь. Давай просто... в одну ладошку, это нестрашно, клянусь, не страшно, а блядски-прости-очень хорошо, дай мне приласкать тебя, Ваньнин, Ваньнин, мой... Ты переживаешь, что ммм... не впечатлишь меня размером, что ли? Ваньнин сталкивает его с себя очень... впечатляюще сильным движением. Когда раздосадованный Мо Жань открывает рот, чтобы предложить «ну хуй знает, пазлы пособирать, чтобы кровь обратно к башке прилила», потому что Ваньнин ему нужен не в одну ладошку подрочить... не только, вернее, с ним даже пазлы собирать лучше всего на свете, только вместо того, чтобы отчитать Мо Жаня, чужие губы вдруг сжимаются тесно-тесно, окрашиваясь смертельной мукой, а потом Ваньнин начинает дышать быстро и мелко, а потом он тянется к поясу серых и блядски широких штанов, неудобным рывком стягивая их сразу до колен, и Мо Жань забывает закрыть рот — кажется. Потому что впечатляет Ваньнин, очевидно, не размером. — Ебать, — шепчет Мо Жань совершенно бесстыдно и во внезапном порыве со всего размаха прикладывается лбом о чужую коленку: голую и очень твёрдую, только он этого не замечает, быстрым движением рук перехватывая чужие бёдра и не давая сдвинуть их ни на миллиметр, — ебать, какой же ты... — Урод, — Ваньнин говорит это тихо и отстранённо, без вопросительной интонации, без надежды, без слез в голосе, поэтому Мо Жань мотает головой так яростно, что только чудом умудряется не разбить ещё и нос о второе колено, например. — Ты замечательный, — из-за того, что его лицо совсем близко, слова выходят какими-то невнятными, да и вышибает у него из мыслей возможность связно выражать свои мысли посредством лексических кон... конструкций-хуюкций, вместо них мозги вскипают, а рот наполняется слюной, выдавая вместо «пожалуйста, мой охуенный, мой любимый, мой Ваньнин, позволь мне» что-то вроде неразборчивого рычания. Мо Жань нихуя не соображает — не может, вместо поплывшего мозга полагаясь на что-то куда более древнее и животное. Он высовывает язык и лижет — широко, мокро, от розовых аккуратных складок выше, по твёрдому лобку, впалому и очень горячему животу, перепоясанному красным припухшим следом от резинки штанов, возвращается обратно и раздвигает языком нежное, сокровенное, со... Чуть солоноватый специфический вкус тут же оказывается везде, на губах, на языке, в горле, и Мо Жаню кажется, что в голове у него делается ещё более гулко и пусто: Ваньнин мокрый. Очень мокрый, очень горячий и розовый здесь, очень вкусный, такой мягкий, мокрый, мокрый, сколько же он был... сколько они сегодня держались друг за друга: на кухне в попытке позавтракать чем-то кроме кофе, за обеденным столом, на диване, Ваньнин такой из-за него. Из-за Мо Жаня, глупого, упрямого, с дурным нравом, наглого, безответственного, жадного, слишком шумного, чересчур большого для этой квартиры, сколько Ваньнин терпел и ходил, сидел, засыпал, читал книгу, был совсем рядом — постоянно возбужденным, влажным, скользким... Мо Жань роняет его на диване, устойчивей опирается грудью о разведённые колени, наваливается и не может перестать трогать: аккуратно, медленно он проводит по тесному и жаркому, не торопясь вдавливать указательный палец внутрь, кружит вокруг входа в единственное, невыносимое, прекрасное тело своего Ваньнина и не сразу слышит, как его тянут за волосы в неуверенном движении — не то вверх, не то ближе, теснее, больше... — Кто сказал, что сразу двое врат наслаждений хуже, чем одни? — кажется, он только что выдал какую-то бесстыдную глупость, но вместо оправданий Мо Жань решительно наклоняется ниже, все ещё чувствуя хватку пальцев у себя на затылке, наклоняется и отбрасывает все сомнения, то есть начинает по-настоящему работать языком. То есть Ваньнин хрипло и сорвано дышит, а потом тянет ко рту свободное запястье, только Мо Жань отнимает его руку от лица (больно, неудобно и грубо сжимая себя через шорты), потому что хочет слышать — как хорошо. Как правильно, как нужно, как под его языком Ваньнин начинает крупно вздрагивать бёдрами и всем телом, какой он сладкий, как сильно Мо Жань хочет... Всего и сразу. Потому что никто («ник..то, не... было») никогда («ни... когда, пожалуйста») не видел его таким. Здесь. Не брал языком, не брал пальцами («всего два, тише, тише, все хорошо, все правильно, ты молодец, ты самый красивый, я люблю тебя, ты лучше всех»), не успокаивал после длинной, трудной и выламывающей судороги удовольствия (мокрого, честного, скулящего), не раздевал податливого и тихого после первого оргазма и не усаживал на колени, на болезненное, пульсирующее возбуждение, придерживая за бёдра и не давая опускаться слишком быстро, слишком глубоко («нельзя, нельзя, сердце мое, радость моя, да подожди же ты, блядь, Ваньнин, больно... будет»). Никто, никогда, а Мо Жань — первый. Мо Жань приносит полотенце, которое честно вымачивает и отжимает от горячей воды, быстро вытирает чужие расслабленные бёдра, чтобы не успело остыть, потому что тащить сейчас Ваньнина в душ кажется ему преступлением против человечества, человечности и бывшей девственности. Теперь, когда у него в голове снова начинают появляться оформленные мысли, Мо Жань не может молчать. Он приносит бутылку с водой (случайно осушая ее наполовину по пути из кухни), укрывает их обоих украденным из шкафа одеялом, убирает чужие влажные волосы в хвост (получается совсем не так красиво, как у Ваньнина, но тоже ничего), обнимает, стараясь укрыть чужое тело своим, укрыть, успокоить, спрятать от всего мира — и все это время он не перестаёт говорить. Потому что его Ваньнин самый красивый, самый лучший, самый недоверчивый, самый шипящий белый кот, потому что Мо Жань его очень хочет (везде, всегда, любого, по всякому), очень бережёт, очень любит, очень может пристукнуть за то, что... — Тебе правда понравилось? — перебивает его Ваньнин тихо и неуверенно. — А тебе? — Мо Жань разобьёт свою дурную голову об стену всерьёз, если... — Да. Ваньнин потом молчит и немного плачет, и Мо Жань все-таки жалеет, что ему нельзя прямо сейчас разбить свою голову о стену, потому что нужно собирать чужие слёзы (тёплые и соленые) языком и пальцами, а вернее всего их нужно собирать сердцем, выжатой губкой, которая становится все больше и тяжелее, разворачиваясь в его груди цветком. Мо Жань ни о чем не жалеет, потому что Ваньнин засыпает в его руках на полувсхлипе, полустоне, полувздохе, половине удара большого и глупого собачьего сердца.