Второй дневник

22 марта Вот и Новруз, вот и две недели свободы, и настоящая, взаправдашняя весна! Я отмечала этот чудесный, наполненный светом праздник с близкими людьми. С тетечкой и дядечкой, с Митрой (так она уже взрослая… так с ней и поговорить можно…), а главное — с Фархадом. Да еще и мама с сестрами пришли в гости. Вроде бы и видимся почти каждый день, а все равно я по ним немного скучаю и рада каждой лишней минуте, проведённой вместе. Даже ссорам — и то рада. А мы с родными, как всегда, умудрились если не поругаться, то подпортить друг другу настроение. Дело в том, что после смерти папы, бедная моя мама с головой ушла в религию. В этом, безусловно, прежде всего моя вина — слишком я увлеклась своей новой жизнью, слишком мало времени уделяю разговорам по душам с ней. Мама так глубоко погрузилась в трагические истории о мучениках ислама и в суровые проповеди какого-то «особо праведного» муллы, что теперь самые невинные вещи, вроде светских песен, танцев и раскрашивания яиц, кажутся ей язычеством и страшным грехом. Особенно её возмутило, что Фархаду привезли подарок от его друзей, семейной пары талантливых музыкантов. И что за подарок! Самое настоящее фортепиано, блестящее новеньким лаком и отлично настроенное, на котором он сразу же стал нам играть. А ведь уважаемый мулла Амир Реза только в прошлую пятницу говорил — игра на инструментах ведёт прямиком в ад, на съедение шайтану. — Мамочка, милая, если тебе не нравится, я попрошу его перестать, — скрепя сердце, заметила я. Все-таки мама была искренне расстроена… — Да ну, раз так хочется ему — пусть лупит по своей пианине! Только обидно за него, мальчик-то он хороший. Вот доживет до моих лет и поймет, покается за свои вольные нравы — а как бы поздно не было! И так вы все, молодежь. Ума не нажили еще, поэтому и в вере слабы… — Что вы все бухтите! Дайте послушать! — яростно зашептала Хумейра. А послушать было что. Пусть Фархад и не профессионал, но играет он, на мой непросвещенный слух, весьма прилично. Искристая, ликующая, по-настоящему праздничная мелодия струилась из-под его длинных пальцев, и он сам, такой ладный, свежий в своем новом синем костюме, будто растворился в ней. Он запел — вернее, стал себе подпевать несильным, но таким мягким, теплым баритоном. Незатейливая песенка — про новогоднюю радость, старый уютный двор и дружную семью. Про нас всех… Много же было вчера этих песен. И старинных народных мотивов, и современных, что крутят иногда по радио в передаче «Юность», и трогательных романсов. Конечно, Фархад играл это все не из головы. Ибрагим и Аида составили для него отличную подборку несложных нот. В какую-то минуту я поймала себя на том, что музыка сливается у меня в голове в один сплошной шум, я уже не слышу её, а смотрю, как завороженная, на порхающие руки Фархада. Как же я раньше не замечала их красоты? Да, они не белые и не маленькие — крупные, смуглые, ещё смуглее остальной его кожи. Но какая же в них грациозная сила, как утонченны длинные пальцы с опрятно остриженными ногтями. А до чего они мягкие, ласковые, эти пальчики… Как они умеют успокаивать, а иногда и напротив, возбуждать, рассеивать искры по горячей коже. И пусть дядя Хашем временами смеётся над сыном — мол, избалованный буржуйчик, ничего тяжелее ручки-самописки не поднимал. Ну и пусть его руки не огрубели от работы, как у его родителей, как у меня. Все равно они по-настоящему мужские. Надежные и прочные… Мы пили вино. Понемногу, ведь дядечка за этим внимательно следил. Мама и тетечка принялись было его пилить, но он ловко увернулся от их гнева и подлил нам ещё. — Обещали, что оно как сок, в голову не бьет, так что давайте-ка ещё по бокальчику… Однако же, в голову нам ударило. Ещё как ударило. Так, что Фархад потащил меня в середину гостиной танцевать танго (вернее, нечто слабо напоминающее танго, учитывая наши способности к пляскам), и в финале «номера» поцеловал меня, совершенно всерьез и от души. Будь я трезвой, мне стало бы ужасно неловко перед старшими. Но я напилась. Во мне поднялась волна самой натуральной похоти. Она обосновалась где-то внизу живота, отдавалась в сердце, в губы и в голову. Вспомнилось, что сказал Фархад за несколько дней до праздника: — Не нужно мне никаких подарков. Подари мне себя, Шахи джан. Мы вечно заняты, вечно в работе, в учебе… А я так хочу всю ночь провести с тобой. Говорить, пить чай, сидеть на балконе, обнимать. Любить. Ох, я бы подарила ему себя прямо там, в гостиной… Нет, нельзя. Мы не одни дома. Мы сбежали в кладовку, подальше от осуждения моей мамы и зависти Хумейры, я, распаленная этими мыслями, бросилась целовать любимые руки. От кончиков пальцев до стремительного пульса на запястье, а затем наоборот. Сначала одну кисть, потом другую. Стала облизывать пальчики, посасывать их. — Шахи, так нельзя, — строго заметил Фархад. — Чего это вдруг? — я призывно облизнула губы, прижалась к нему грудью. — Ты меня трогаешь везде этими руками, а я их не могу трогать? Да? Да? — Можешь, но так не надо. Мне не-непр-ятно. И не д-делай мне из себя это… не пойми что. Ты хорошая у меня, чистая, д-достойная, по-настоящему если. Я тебя и люблю н-настоящую, а это… не ты совсем. Я плохо помню, что было дальше. Помню стыд, угрызения совести. Смутно помню, что мы вернулись обратно к родным, чтобы собрать «семь С»*, зажечь свечи и встретить полночь. Помню, что вскоре после этого мы убежали к себе в комнату, где я припасла Фархаду сюрприз. Пару дней назад тетечка Марзийе вручила мне флакон с чем-то золотистым и ароматным внутри. — Маслице тут особое. Продукт-фирма, сама делаю, и что ты думаешь? Так пол-города вместе с новыми поселками в очереди стоит, хоть за деньги продавай, но не положено, работать не будет. — Я и не знала, что вы умеете готовить всякие зелья, — заинтересовалась я. Пусть я и не очень доверяю знахарству, но стоит признать — иногда растительные снадобья действуют лучше лекарств или косметики. Она заговорщически понизила голос: — Так ты ж девкой была, а девкам такое знать не положено. А потом за того олуха тебя выдали. Теперь вот, раз вы с сыночком моим наконец сошлись, его будешь пользовать. В маслице этом и розовые лепестки, и померанцевый цвет, и мускус, и кардамон. В общем, для супругов это. Для любви, радости, и чтобы ночки жаркие были.   Ох, тетечка, я вас обожаю! ...правда, к себе мы поднялись не сразу. Теперь настала очередь Фархада бросаться на меня с поцелуями, гладить мою грудь, задирать мне юбку. — Прекрати! — рассмеялась я. — Какой же бесстыжий мальчишка! Фархад удивленно поднял брови, но так и не выпустил меня из объятий. Я заметила: — Не на лестнице. Давай хоть до комнаты дойдем, — и тут же затянула его в очередной поцелуй, как в омут. Конечно, я дразнила его, как дразнят котенка пером, подыгрывала его нетерпению, подкрепляла эту не свойственную ему напористость и да — бесстыдность. Да, я все еще была пьяна. Фархад был ужасно пьян. Наверно, со стороны наше поведение смотрелось до отвращения вульгарно. Кто бы мог подумать, что нас так поведет всего лишь с двух бокалов легкого армянского вина на каждого? Хотя нет. Причина была не только в этом. Мои выходки ранее этим вечером, предвкушение двух недель свободы, настроение праздника… Как тут не ошалеть? Медвяно-пряные, полные жара и сладости губы, дерзкий, невоздержанный язык. Прочная сила плеч, спины, груди. Шорох задравшейся рубашки, шелковая нагота под плотным хлопком. За винной дымкой — запах чернил, одеколона, мыла, чистого юного тела. Руки, эти волшебные руки, танцуют на мне, для меня. — Царица, владычица… Луна, солнце, звезды, все ерунда… ты лучше, моя царица, ты прекраснее, ты мне нужнее, ты — весь мир… — как только мы зашли в комнату, Фархад бросился раздевать меня, приговаривая что-то совсем несусветное. Хотя почему же? В те минуты я, наверно, и была всем его миром, как он — моим. Блузка, юбка, мое белье, его рубашка и брюки — все летело на пол ненужной шелухой. Волосы выбились из прически, лезли мне в глаза, липли к шее, к плечам, к лицу Фархада, когда он прикусывал тонкую кожу над отчаянно бьющимися жилами. Нет, не прикусывал — впивался до боли, до синяков, и тут же с особой бережностью гладил мою грудь, лизал набухшие жаждой соски, доводя меня почти до края. — Люблю, люблю, люблю, — он то хрипел, то вдруг срывался на ломкие подростковые ноты, трепетал всем телом, литая бронзовая спина выгнулась, стоило мне в ответ коснуться его там, внизу, где он был так хорошо развит и так раскален. Казалось, миг — и он не выдержит, овладеет мной прямо так, стоя у стены или на полу. Я была бы совсем, совсем не против. «Да неужели мой застенчивый, деликатный Фархад — и вот так…» Тогда, в новогоднюю ночь, он стал вдруг бурей, лесным пожаром, ревущим потоком. Стихией. Кровь не водица. Горская кровь — особенно. — Дикий совсем… жестокий… хватит издеваться, возьми меня уже… — захлебывалась я. На секунду мне показалось, что Фархад повернет меня к себе спиной, поставит на колени, двигая моими ногами и руками за меня, будто я — заграничная кукла на шарнирах. Он мог грязно, с бранью, со звериным рыком, использовать меня, больно сжимая груди и вырывая волосы целыми прядями. Так же, как временами поступал Кабад со своими бесчисленными любовницами — он рассказывал мне об этом в качестве угрозы, когда был мною недоволен. Но даже такой, незнакомый мне Фархад — «неистовый горец» остался верен себе. Представить не могу, как крепко ему пришлось стиснуть кулаки и зубы, чтобы отвести меня на кровать, терпеливо подождать, пока я устроюсь поудобнее, да еще и быстро, для приличия, приласкать между ног дрожащими пальцами. А потом я увидела улыбку, такую неумелую, чуть кривоватую, только его улыбку. Посмотрела прямо в глаза — синие-синие, летние, шальные. — Можно? — Да, да, да! Он раздвинул мне бедра, резким толчком наполнил меня до краев, и я отрывисто вскрикнула. — Больно? — Нет… хорошо… так хорошо… Фархад!!! А дальше — только жар, только жажда, только стоны и обрывки ласковых слов, его губы на моих губах, его спина под моими безжалостными ногтями, взрывная волна изнутри наружу, одна на двоих — или на одно наше целое. И все кончилось. Угас пожар. Только угольки потихоньку тлели, готовясь вспыхнуть вновь, когда придет время. — Шахи… Моя Шахи, звездочка, — тихо-тихо шептал Фархад, укрыв меня в объятиях. — Прости, родная. Понесло меня… — Меня тоже. Но я не жалею ни о чем, — вздохнула я. Удивительно, но пьяный туман в голове совсем развеялся. Посмотрев на Фархада, я поняла, что и он заметно протрезвел — глаза прояснились, язык больше не заплетался. — Je ne regrette rien? — Car ma vie, car mes joies, aujourd'hui, ça commence avec toi**, — подхватила я. — Подумать только — и вправду, сегодня все начинается с тебя. Год с тебя начинается… Вместе с тобой, как в старые добрые времена. Даже лучше. В одной постели… Я не удержалась от смешка: — Вообще-то мы уже были в одной постели на Новруз — когда мою квартиру затопило. Вернее, на одном полу. Правда, между нами стоял сундук, там Рыжая спала. Ну, мне было десять лет, я не очень-то понимала в романтике, и после тетечкиного плова дрыхла как убитая. Фархад надулся: — Проза ты все-таки. — Я врач, мне положено, — только тогда мне вспомнились мои коварные планы на новогоднюю ночь. Я неохотно встала с кровати и направилась в ванную. Сперва нужно было немного освежиться. Ну и видок у меня был! Волосы спутались, в них застряла шпилька (вот что так противно кололо за ухом), макияж потек, на шее и плечах пятна. Ополоснувшись и приведя себя в порядок, я решила не откладывать свой замысел и сразу же потянулась к комоду. Бутылочка с особым маслом тетечки Марзийе заманчиво переливалась в свете лампы и отблесках салютов за окном, будто настоящий волшебный эликсир. Тонкий аромат розовых лепестков, кардамона и трав ощущался даже через крышку. — Помнишь, ты говорил, что у тебя плечо болит? — задумчиво спросила я. — А, это ерунда, мы с ребятами перед каникулами разгружали новые парты в университете и я слегка перетрудился. Уже все прошло. — Знаешь, все равно массаж не помешает, — я старалась держаться расслабленно, несмотря на предвкушение. Быстро же я загорелась снова, и неудивительно — при такой-то обнаженной натуре перед глазами… «Натура», правда, по обыкновению своему стушевалась: — Джан, если тебе не понравилось… или не хватило чего-то, ты так и скажи… — Друг мой, у меня вопрос. Ты в своем уме? Как может с тобой и не понравиться? Он вдруг заулыбался так, будто только что защитил диплом на высшую оценку, да еще и грамоту за лучшую работу года получил. — На слово — десять, да еще и с ехидцей. Узнаю старину Шахи! Я же говорил — ничуть тебя не сломали! Ни капли! Я лишь улыбнулась в ответ. Может, так и есть, ему со стороны виднее. А может, все мои переломы за этот неполный месяц уже срослись. Фархад нашел для них правильный курс лечения: вечерние чаепития из нашей большой кружки, беседы о книгах и о жизни, шутки, понятные только нам двоим, улыбки, объятия, откровенность тел, мыслей и чувств. — Подожди, постой немного. Ты бы знала, какая ты сейчас красивая. Как греческая статуя — такая женственная, роскошная, осанка царская… — он надел очки, чтобы разглядеть меня получше. Я не то чтобы смутилась, но была слегка озадачена: — Да ты меня чуть ли не каждый день видишь в чем мать родила. Хотя… Фархад! Я только сейчас поняла — ты же все время снимаешь очки. Ты вообще хоть что-то можешь рассмотреть? — Конечно. В такие моменты все чувства обостряются, — серьезно кивнул он. — К тому же совсем вблизи я и так отлично вижу. Разговоры разговорами, а надо приступать к делу. Я попросила: — Повернись-ка на живот, вот так… ой-ой, да ты весь в ссадинах, — даже со своими обрубками ногтей я умудрилась расцарапать Фархаду спину, так, что местами на красных полосах выступили капельки крови. — Извини, мой хороший! Клянусь Аллахом, я не хотела, я только не рассчитала силу! Не очень больно? — Да нет, я ничего и не почувствовал. Бывает. Я и сам тебя всю захватал, искусал, у тебя же синяки везде… «И что? Надену завтра водолазку. Жарко будет, но невелика беда» — подумала я, но вслух только заметила: — Все хорошо. Тише, не отвлекай меня, — я уселась на пуфик сбоку от кровати. Честно говоря, мне было не особенно удобно оставаться совсем без одежды, и я все же набросила на себя пеньюар. «Вот, теперь прямо как настоящая медсестра-массажистка — в халате». Наконец-то я могла отблагодарить Фархада за то удовольствие, что он подарил мне этим вечером — не только за неожиданно огненные ласки. За все. Более того, когда я ублажаю его, мое собственное желание становится глубже, трепетнее. Дух захватывает, когда видишь, что любимый человек, каким бы сильным он не был, совсем беззащитен перед твоими касаниями и ничуть этим не тяготится. Как можно нежнее я поглаживала смоченными в масле пальцами его спину — и свежие царапины, и выгоревшие со временем шрамы. Созвездие родинок на лопатке, ложбинка посередине, изгиб благородно тонкой талии — Фархад заметно отточил свою и без того прекрасную фигуру, с тех пор, как стал уделять больше времени гимнастике. А эти взлохмаченные прядки на затылке, эта шея, покрытая испариной, жилистые руки, обхватившие подушку, тепло и мощь, золото и атлас… Руки мои скользили ниже, ниже, к тугим мускулистым бедрам, прошлись танцем по их шелковистой внутренней стороне — и устремились обратно, по рельефу мышц, к середине спины и к плечам. Я расцеловала каждую ранку, каждый рубец, и цветочно-пряное снадобье смешивалось на моих губах со вкусом упругой молодой кожи. — Не очень-то похоже на массаж. Ты даже не пытаешься притворяться, — заметил он, и стало слышно, что дыхание его уже чуть сбилось. — Не умею. И не хочу. Тебя хочу, огонек мой. Касаться, говорить с тобой, смотреть на тебя. Любить, – повторила я его недавние слова. Я торопливо прошлась руками еще раз, теперь только там, где ему нравилось больше всего — по затылку, между лопатками, посреди поясницы. По телу Фархада бежали мурашки, еще более заметные из-за масляного блеска; и когда я попросила его повернуться ко мне лицом, дотронулась до его груди, то почувствовала, как быстро колотилось его сердце. Какой он был хорошенький! Улыбка от уха до уха, щеки пылают, кончики волос завились, взгляд полон радости и восхищения. Мы поцеловались. Сначала легко, почти невинно, затем все глубже, все более жадно, поглаживая друг друга везде, где могли дотянуться. Странно, ведь я же не ложилась на кровать. Или ложилась? Не помню. Сейчас — не помню. В любом случае, в какой-то момент я прижалась к Фархаду всем телом. Руки его невесомо порхали по моей спине и бедрам, от кончиков его пальцев будто разбегались искры; опаляя каждым словом, он шептал мне на ухо, как сильно любит, как благодарен, как желает и уже не боится желать. Я тоже рассказывала о своей все растущей жажде. Нет, не так красноречиво. Куда проще: вздохами, краткими похвалами, ответными касаниями к лицу, груди, жилистому животу — вниз по линиям пресса, по стрелке волос, туда, где все снова стало наливаться. Я капнула еще немного масла на почти высохшие пальцы и прошлась по его спелым вишневым соскам. Сперва намеком, по самым краешкам. Потом чуть надавила, провела по кончикам. Не утерпела и взяла налитой сосочек в рот, стала лизать, чуть прикусывать его, одновременно протянув руку вниз, чтобы осторожно, легчайшими касаниями поглаживать уже совершенно твердую плоть. Ровно так, как Фархаду нравилось больше всего. Так, чтобы он стонал в голос, не сдерживаясь, чтобы вздрагивал от каждого нажима языком, от каждого движения руки, чтобы глаза влажно блестели из-под пушистых ресниц. Когда ему так сладко — мне слаще вдвойне, я пьянею, схожу с ума, меня уже ничем не остановить. Да, может, это недостойно, унизительно, и я совершила постыдный грех. Мне плевать. Я люблю Фархада. Я хочу радовать его. Я его хочу. Я каждый день целую его губы, щеки, шею. Почему же нельзя целовать ту часть тела, что дана ему именно для любовного общения? — Шахи, не на-а… аххх… еще! Такой чувственный, такой беззащитный, будто еще мальчик. А ведь и вправду — он всего месяц как познал женщину. Меня. А теперь я развращаю его таким наглым образом, и мне даже не стыдно. Как можно аккуратнее, стараясь не прикусить, я охватывала ртом влажную алую плоть. Сложно, неудобно, но надо учиться — ради этих вскриков, этих мурашек и трепета, ради выгнутой спины и натянутых, как струны, бедер. …все завершилось очень скоро. Нет, я не довела Фархада до конца. Как говорили в старину — произошёл постыднейший конфуз. Я чуть было не подавилась сама и едва не оскопила моего бедного супруга зубами. Натурально — смех и грех… — Ох, извини, пожалуйста, — испуганно воскликнул он. — Я же говорил, что незачем тебе так страдать. — Отстань, а? Ни капли я не пострадала! Ты как? Не больно? Как пишут во врачебных заключениях, «травм и патологий выявлено не было». Убедившись, что все в порядке, мы обнялись и вволю расхохотались. И чем крепче мы прижимались друг к другу, тем яснее я осознавала, как на самом деле возбуждена. Моя грудь, губы, ноги, мокрая, непристойно раскрытая плоть между ними — все гудело и жгло, требуя внимания. — Милая моя, родная, звездочка… Вот взаправду — не надо мне этого, ты меня и так до безумия доводишь. Ты ведь не знаешь, а я, бывает, от одного твоего взгляда, от мановения руки как зачарованный. Что далеко ходить — я сейчас с ума схожу только от того, что вижу твою шейку… — он коснулся её губами, — грудь, пусть и не всю, прелестные твои ножки… Я скинула с себя пеньюар — подумать только, совсем запамятовала об этой дурацкой тряпице: — Теперь все видишь. Все-все. Он долго меня ласкал. Нежно, внимательно, умело — первый ученик по всем предметам… Вылизывал мои твердые, как камушки, соски ровно так же, как прежде я сама играла с ним. Впивался неутомимым языком в мой приоткрытый стоном рот. Водил пальцами по моему животу и ногам, покрывал их поцелуями — от стоп до начала бедер… …и чуть в сторону, чтобы припасть губами к липкой влаге и к отчаянно пульсирующей жилке выше, провести по ней кончиком языка. Сначала робко, потом быстрее, ловчее. Я забыла все, кроме самого главного, самого милого имени. Я кричала его вновь и вновь: — Фархад джан… Ещё… Прошу… Люблю… Фархад, ещё… Не знаю, что было слаще. Сама эта неожиданная ласка? Или же осознание, что сбылась моя самая потаенная, стыдная мечта? …почему он перестал? — Шахи, прости, я тоже так не могу, — то ли прохрипел, то ли всхлипнул он. — Можно? — Нужно… Он улыбнулся: — Так, не поворачивайся, лежи на боку. Мы в обнимку… Да, вот так, положи на меня ногу… Сейчас, вспоминая тот момент, я удивляюсь — откуда он это взял? Как догадался? Может, потому, что однажды, во время поездки в Исфахан, я будто невзначай прижалась к нему так, чтобы соблазнить? Немного больно поначалу, с непривычки, а дальше — так хорошо, так близко. Мы запутались, сплелись друг с другом, почти слились в одно раскаленное тело, в одну счастливую душу. Мы целовались. Беспрерывно. Мы дошли до точки. Почти одновременно. И наши слитые вместе губы, руки, закрытые, наверно, глаза, голоса — все стало этой последней, самой бурной вспышкой. Закончив нашу игру, мы с трудом отдышались. Стало ясно, что никаких бесед и чаепитий до рассвета у нас уже не выйдет — у меня ныло все тело, особенно низ живота и онемевшее от неудобного положения бедро, в голове стоял туман, лень было даже приподнять руку и прикрыться. Фархад так и вообще задремал, уткнувшись лицом мне в грудь. Бедняга, набегался за день, да вдобавок я его измучила. — Спи, родной. С Новым годом тебя, — я осторожно подвинулась, чтобы уложить его на подушку. Он пробормотал: — Не сплю я… Нет, правда, не сплю. Так, расслабился. Долго-долго мы лежали в обнимку, размякшие, мечтательно-сонные, временами говорили друг другу ласковые слова, лениво болтали о всякой ерунде: — Скажи, а что ты чувствуешь, когда мы наедине? Фархад озадаченно вскинул брови: — Я не очень понимаю, о чем речь. В любом случае, мне с тобой хорошо. Раньше я, честно говоря, побаивался, но сейчас уже привык. Все равно немного стесняюсь… иногда. — Открыл Америку, — протянула я. — Это я и так вижу. Я о другом — что ты чувствуешь? Именно… Ну, я про чувства, — видимо, пока мы любились, большая часть моего словарного запаса за ненадобностью ушла на перекур и пока не вернулась. — То есть… Какие у тебя ощущения? О чем ты думаешь? Что тебе нравится, а что нет? — Шахи, родная, я правда не знаю, как объяснить. Я уже говорил — все чувства… — я смущенно хихикнула, — обостряются, кожа будто в два раза тоньше становится, слышу каждый малейший вздох, или шорох какой-то, каждую веснушку у тебя на лице вижу… Кстати, я их посчитал. У тебя ровно триста пятьдесят отборных конопушек, — Фархад ущипнул меня за нос. — Ой, дурак ты, конечно, и уши у тебя холодные, — я в шутку хлопнула его по руке и тут же прижала её к губам. В ответ он погладил меня по голове: — А ты хулиганка. Для всех кругом — взрослая, мудрая, уважаемая дама. Но для меня ты до сих пор своя в доску девчонка. Кудлатая, конопатая, смешная… Знаю, знаю, это секрет, но я не растреплю, обещаю. А что касается «ощущений»… Сложно мне об этом говорить. Я лучше напишу тебе записку. Только это, ясное дело, тоже секрет. — Могила, — кивнула я. Право слово, кому я буду показывать его «тайные письма»? Забегая вперед, он действительно написал письмо. Я не стала его рвать или сжигать, а оставила на память, тщательно припрятав. Думаю, я еще не раз буду перечитывать эти искренние, полные нежности признания… — А ты все равно царица, лунная ночь, ты краше цветка, что там ещё было… Хоть и кудлатая, и конопатая… — мы закутались в одеяло и беззаботно, заливисто расхохотались. Вот это — мой муж. Мой Фархад. Без масок, без жрущей душу тоски, без страхов, без ложного стыда не пойми за что, навязанного не пойми кем. Настоящий. Счастливый. И я — настоящая. Наконец-то. Все взаправду. Это не сон. Это новый год и новая жизнь. Вернее — старая. Такая, какой она должна была быть.