Him and I

Чан: здоровый сон.

Бан Чан не спит. Все это знают. Он ложится спать либо в 3 часа ночи, либо вообще не ложится, и просыпается с таким видом, будто у него абьюзивные отношения с подушкой. Это обычное дело. Утренняя игра среди участников всегда такая: — Как думаешь, во сколько Чан лёг спать прошлой ночью? После трёх или до трёх? Каким-то чудом, когда он приходит на утреннюю тренировку, парень выглядит… отдохнувшим? Глаза ясные. Толстовка надета ровно. Кожа сияет. Плечи не сгорблены, как у человека, несущего на себе груз трёх незаконченных треков. Это подозрительно. Никто ещё этого не сказал, но все участники думают об одном и том же. Сынмин прищуривается, словно разгадывая загадку. Затем он медленно поднимает палец и указывает прямо на Чана. — Во сколько, — начинает он медленно и зловеще, — ты вчера лег спать? Это простой вопрос. Обычно его используют, чтобы подколоть лидера. Обычно Чан отвечает стоном человека, не спавшего всю ночь, и «я не знаю, чувак». Но на этот раз он звучит почти расслабленно. Потому что мысль о том, что Бан Чан может выспаться, больше не шутка — это правда. Чан моргает. Как будто он не ожидал, что кто-то спросит. — Э-э… — он потирает затылок, выглядя странно смущённым. — Т/И устала. Мы вроде как вырубились около полуночи. Полуночи? В зале стало так тихо, что можно было услышать, как падает булавка. Чонин просто пялится. Рот слегка приоткрыт. Мозг пытается работать. — Ты заснул… в полночь? — переспрашивает он. Чан пожимает плечами, пытаясь отшутиться, но не может скрыть, как дёргаются его губы, словно он слишком горд. — Да, она уснула, и я не хотел её будить. — И ты просто… тоже лег спать? Она что, усыпила тебя или что-то в этом роде? — Нет, мне просто нравится быть рядом с ней. Так легко заснуть, — Чан просто смеётся. Чонин выглядит так, будто стал свидетелем преступления. Или, может быть, чуда. Трудно сказать. — Он сломлен, — шепчет парень, не отрывая взгляда. — Она сломила его. Сынмин даже не моргает. Он скрещивает руки на груди и невозмутимо отвечает: — Нет. Она починила его. И в тот день, впервые за вечность, Чан ни разу не зевнул.

Минхо: соблюдение личных границ.

Минхо состоит из многих деталей. Он танцор. Папа-кот. Человеческое воплощение странностей. Но прежде всего — он охотник за задницами. Минхо будет лапать, шлёпать, тыкать и откровенно нападать на задницы любого, кто будет настолько глуп, что повернётся к нему спиной. Это уже даже не странно — это традиция. Часть культуры. Обряд посвящения в его близкий круг. Поэтому, когда проходит несколько дней без какой-либо активности в области ягодиц, возникают подозрения. Джисон замечает это первым. Очевидно. Он проходит мимо Минхо в коридоре и вздрагивает по привычке или из-за психологической травмы, но ничего. Даже угрожающего движения не происходит. Это тревожит. Настолько тревожит, что Джисон решает взять дело в свои руки. Буквально. На следующий день, за кулисами шоу, Джисон делает свой ход. Минхо стоит перед зеркалом и поправляет волосы. Идеально. Джисон подкрадывается к нему сзади, как будто он в документальном фильме о охоте белок. А потом — хлопок. Чистый, уважительный захват. Он ждет. Тишина. Минхо моргает, глядя на своё отражение, затем медленно поворачивается. — Не трогай мою задницу. — Что? — Джисон шокировано замирает, а Минхо просто смотрит на него. — Не трогай мою задницу, — повторяет он спокойным, но решительным тоном, словно отчитывает кошку за то, что она снова поцарапала диван. — Ты злишься на меня? — выпаливает Джисон. Это наконец-то привлекает внимание Минхо. Он вздыхает и смотрит на Джисона так, словно объясняет что-то очень простое очень глупой белке. — Нет, я не злюсь на тебя, — говорит он спокойным голосом. — Дело не в тебе. — Тогда в чем? — Джисон моргает, сбитый с толку и всё ещё готовый к удару. — Дело в Т/И, — Минхо пожимает плечами, как будто это очевидно. — Я тут понял, что мне бы не понравилось, если бы другие люди постоянно хватали мою девушку за задницу, даже в шутку, понимаешь? — Вау, это на самом деле мило, и тревожно зрело. Теперь ты уважаешь личные задницы своих друзей, ой, я хотел сказать личные границы, — Джисон начал улыбаться, сдерживая смех. — Ой, заткнись.

Чанбин: отдых для тела.

Чанбин верен своим привычкам. В дождь или в солнце, в беде или в хаосе, он идёт в спортзал. Это не предложение. Это не рутина. Это духовный договор с его бицепсами. Если он пропускает день, то жалуется, что «чувствует, как они уменьшаются». Если его друзья пропускают день ног, он предлагает понести его — и их чувство вины. Так что, когда он не приходит в спортзал к 10 утра, это странно. Когда он не приходит в спортзал к полудню, тревожно. А когда он вообще не приходит в спортзал? Что-то точно не так. Минхо первым написал сообщение: Ты жив или тебя сбила машина? — ответа не последовало. К двум часам дня некоторые уже отправились в общежитие, чтобы проверить, как он там. Они стучат. Никто не отвечает. Чан дёргает за ручку — открыто. Чанбин на диване, одеяло на его ногах, одной рукой обнимает тебя, другой лениво листает Netflix. На коленях у него недоеденная миска попкорна, которая чуть не слетела на пол, когда Чанбин заметил ребят. — О, привет, — бормочет он, явно всё ещё полусонный. — Я не слышал, как вы вошли. — Привет, — ты слегка машешь рукой, а Минхо прищуривается. — Где ты был? — резко спрашивает Чан, словно обвиняя. — Прости? — Чанбин медленно моргает. — Ты пропустил тренажёрный зал, — говорит Минхо, размахивая руками. — Я не помню, чтобы говорил вам, что собираюсь прийти, — Чанбин хмурит брови. — Тебе и не нужно ничего нам говорить, — перебивает Чан, явно взволнованный. — Ты всегда приходишь. Мы давно перестали спрашивать тебя. — Это же ты говорил целую речь о том, что «дисциплина проявляется, даже когда тебе этого не хочется», — Минхо усмехается. Ты слегка поёрзываешь под одеялом, выпрямляешься и впервые с начала допроса заговариваешь. — Я предложила пропустить один день, — просто говоришь ты мягким голосом. — Мне казалось, что ему нужен отдых, — Минхо усмехается. Чанбин улыбается рядом с тобой и поднимает руку, чтобы обнять. Ты тоже улыбаешься, и берёшь горсть попкорна, откидываясь на руки Чанбина. Чан качает головой, но его губы дёргаются, как будто он пытается не улыбаться. — Даже не могу злиться на то, что когда мы тебе предлагали отдых, ты отказывался. Но ты выглядишь счастливым. — Ты изменился, — торжественно говорит Минхо, но на самом деле он гордится. — Я надеюсь, что ты потеряешь свои мышцы. — Ты просто завидуешь, — Чанбин ухмыляется. Вероятно, так оно и есть.

Хёнджин: принятие себя в любом виде.

Хёнджин не просто готовится. Он все планирует. Каждый наряд — это образ. У каждого образа есть своя тема. Ожерелья. Серьги. Шарфы. Лёгкий шлейф дорогих духов, пахнущих, как поэзия, которую шепчут на ухо. Поэтому, когда он выходит из своей комнаты в спортивных штанах, простой белой футболке (даже не Versace), без колец, без 12-ступенчатого ухода за кожей, его сосед по комнате, Чанбин, чуть не роняет свой протеиновый коктейль. — Стой, — он встаёт перед дверью, раскинув руки, как будто загораживает место преступления. — Ты действительно пойдешь вот так? Хёнджин моргает. Смотрит на себя так, будто забыл, что на нём надето. Затем пожимает плечами. — Да, иду обедать. — С кем, с твоей кроватью? — С Т/И. — Ты идёшь на обед со своей девушкой, Хёнджин, — медленно произносит он, и Хван наклоняет голову. — Ей нравится, когда я такой. — На тебе спортивные штаны! — Чанбин непонимающе жестикулирует. Хёнджин снова пожимает плечами, совершенно невозмутимый. — Они чистые. — А простая белая футболка? — Чанбин будто не узнает своего друга. — Она сказала, что я выгляжу мило в любой одежде. Чанбин стонет так, будто его лично оскорбляют. — Знаешь, как сильно я старался хорошо выглядеть в последний раз, когда встречался с девушкой? Я переодевался четыре раза и всё равно вспотел. Хёнджин лишь ухмыляется, хватая со стола свой телефон, прежде чем открыть дверь. — Может, тебе стоило меньше стараться. — небрежно добавляет он, прежде чем выйти. — Пока. И всё, что может сделать Чанбин — это стоять там, качая головой и радуясь, что, возможно, Хенджин становится увереннее в своем внешнем виде.

Хан: принятие комплиментов.

Джисон не просто принимает комплименты. Он превращает их в сарказм. Живёт, питаясь одобрением, как мультивитаминами. В интервью на вопрос, кто самый смешной? Отвечает «очевидно, я». Самый красивый? «Я, но Хёнджин тоже неплох». Самый талантливый? «Это я. Я написал этот вопрос». Вы в кафетерии «JYP», звон тарелок, на заднем плане слышится гул стажёров и сотрудников, а ты сидишь плечом к плечу с Джисоном за угловым столиком, в то время как Хёнджин и Феликс сидят напротив вас. Джисон что-то бормочет — наверное, рассказывает о своем сне, а может, о очередном заговоре, размахивая палочками для еды, пока говорит с набитым ртом. И тут ты замечаешь крошечный кусочек водоросли, прилипший к его губе. Ты слегка наклоняешься и касаешься уголка его рта. — Вот тут. Он замолкает, инстинктивно высовывая язык, чтобы облизать губы, и смотрит на тебя, как бы спрашивая: «убрал?» И почему-то это безумно привлекательно. Это поражает тебя — сильно, быстро и глупо: — Ты такой красивый, — шепчешь ты. Хёнджин и Феликс немедленно прекращают есть. Феликс медленно, почти благоговейно опускает ложку на стол. Хёнджин смотрит на Феликса. Потом на тебя. Потом на Джисона. Они оба готовятся к этому. Это тот момент, когда его эго взрывается. Джисон собирается сказать что-то дерзкое. Что-то нелепое вроде «спасибо за ненужный комментарий — все это уже знают». Но ничего из этого не происходит. Вместо этого Джисон замирает. Его палочки для еды замирают в воздухе. Его губы слегка приоткрываются, словно слова так и собираются вырваться на свободу. Феликс и Хёнджин медленно обмениваются ошеломлёнными взглядами через стол, словно они стали свидетелями чего-то редкого и, возможно, мифического. Джисон откашливается. Выдавливает из себя слабую улыбку. Не свою обычную самодовольную ухмылку, а что-то более сдержанное. Застенчивое. — Ты действительно красивый, — ты наклоняешь голову, мягко и искренне повторяя. — Прекрати, — Джисон слегка наклоняет голову и бормочет, но в его голосе нет злости. И тут Хёнджин резко наклоняется вперёд, прикрывая рот рукой. — Я не знал, что ты способен быть таким скромным. Джисон стонет, запихивая в рот ложку риса, лишь бы не разговаривать. — Заткнись. — Ты покраснел, — Хёнджин ухмыляется. — Я — нет. — Тогда почему твои уши цвета перцовой пасты? — Феликс указывает на его уши вилкой. Джисон бросает на него взгляд, надув щёки, как бурундук, и драматично жуёт, сглатывая и наконец отвечая: — Боже упаси, я немного смущаюсь, когда моя девушка делает мне комплименты. — Она смягчила его. Он полностью размяк, — Хёнджин драматично стонет, откидываясь на спинку стула. Феликс вздыхает, закрыв лицо руками. — Помнишь, как он называл себя «секс на ножках» и говорил, что нам повезло с ним познакомиться? Джисон зачерпывает ещё одну ложку риса и отправляет в рот. — Это всё ещё правда, — бормочет он.

Феликс: самоконтроль (kinda).

Феликс — настоящий любитель обнимашек. Он всегда начинает первым. Неважно, время, место или количество свидетелей. Если ты стоишь на месте больше пяти секунд, он уже окутывает тебя, как тяжёлое одеяло с веснушками. Он обнимает всех. Обнимает со спины. Обнимает сбоку. Обнимает, прижимая к себе. Этот парень излучает любовь, как будто это фотосинтез — который необходим ему для жизни, и он следит за тем, чтобы все остальные тоже получили свою дозу. Но с тех пор, как он начал с тобой встречаться… вы начали играть в эту маленькую игру. Феликс решил стать твоим злейшим врагом. Ты входишь в студию звукозаписи с широкой улыбкой, держа в руках стаканчики с холодным американо. Сегодня здесь только Феликс, Чан и Джисон. Чан поднимает взгляд от пульта и сразу же улыбается. — О, как во время. Спасибо. Джисон в комнате для записи звука, читает рэп так, будто от этого зависит его жизнь. Ты подходишь к Феликсу, который сидит на диване в наушниках и что-то записывает в блокнот. Ставишь поднос с напитками на маленький столик рядом с ним, наклоняешься и нежно целуешь его в щёку. Затем, естественно, ты обхватываешь его руками в непринуждённом объятии. Он не двигается. Никакого ответного объятия. Никакого прижимания к твоему плечу. Никакого драматичного вздоха и полного объятия в стиле коалы. Только он — улыбающийся, самодовольный. Улыбается, но не обнимает в ответ. — Феликс, только не снова, — ты отстраняешься ровно настолько, чтобы надуть губы. Чан отрывается от монитора, приподняв брови. — Что происходит? — Она всегда ждёт объятий. Я пытаюсь держать её в тонусе, — Феликс поворачивается к нему. — Мы живём ради объятий, Феликс. Есть правила! — ты вздыхаешь. — Я знаю, — подмигивает он. — Вот почему я их ломаю. Чан откидывается на спинку стула, широко раскрыв глаза, словно впервые видит Феликса. — Ты… научился самоконтролю? — К сожалению, — ты драматично вздыхаешь, всё ещё полулежа у него на коленях. Феликс усмехается, тыкая тебя в бок. — Не притворяйся, будто ты не делаешь со мной тоже самое. Ты всё время ускользаешь от меня! — ты прищуриваешься. — Ладно, хорошо. Если ты хочешь поиграть в эту игру… как насчёт того, чтобы ни один из нас ничего не делал? Кто первый сорвётся, заказывает всем ужин. Феликс откидывается назад, как будто всерьёз обдумывает это. — Хорошо. Ладно. По рукам. Проходит целая секунда, прежде чем он бросается вперёд, обнимает тебя и утыкается лицом в твою шею. — Нет, я сдаюсь. Ты взвизгиваешь, когда он крепко обнимает тебя и быстро целует в щёку, самодовольный и ни в чём не раскаивающийся. — Феликс! — выдыхаешь ты, смеясь. — Ты продержался одну секунду! Он усмехается, уткнувшись тебе в плечо. — Ты выглядела слишком милой, когда была такой серьёзной. Чан качает головой из другого конца комнаты и бормочет: — Вот тебе и самоконтроль. — Самоконтроль переоценён, — Феликс пожимает плечами, по-прежнему обнимая тебя. Ты смогла изменить его лишь в незначительной степени, но это к лучшему, мир был бы ужасным без его объятий!

Сынмин: мягкость, на сколько это возможно.

У Сынмина самый мягкий тихий голосок. Вежливый. Нежный. Такой лёгкий, непринуждённый тон, которым можно предложить вам чай или почитать сказку на ночь. Но потом он открывает рот и говорит что-то вроде: — Ты выглядишь как человек, который достиг своего пика развития в старшей школе, — с тем же тоном, с каким нормальные люди сказали бы: «Хорошего дня». И это тот самый Сынмин, которого все знают — язвительный, саркастичный и странно очаровательный. Естественно, все предполагают, что с девушкой он будет таким же. Ты сидишь с Феликсом и Чанбином в репетиционном зале, когда входит Сынмин, потягивая свой холодный чай. Он плюхается рядом с тобой и приветствует группу своей обычной растянутой речью. Когда ты начинаешь разворачивать протеиновый батончик, он небрежно бросает на него взгляд и спрашивает: — Это уже второй за сегодня? Ты киваешь, приглушённо мыча, не дожевывая. Чанбин, сидящий напротив тебя, замирает — брови приподняты, губы уже кривятся, как будто он готовится к подшучиванию. Он уже слышал эту уловку. Он знает, что обычно следует за этим. Обычно это невозмутимое замечание о том, что кто-то ест как пылесос, или не слишком тонкая шутка о том, что ему нужен второй обед, чтобы просто функционировать. Он готов. Но Сынмин слегка наклоняет голову к тебе, и его взгляд смягчается. — Тебе нравятся эти, да? Я куплю тебе ещё пару, когда буду в магазине в следующий раз. Ты удивлённо моргаешь, но улыбаешься, чувствуя, как в груди разливается тепло. — Правда? Он кивает, как будто это проще простого. Затем протягивает руку и слегка похлопывает тебя по колену. Чанбин выглядит обиженным. — Ладно, почему ты никогда не говоришь мне ничего подобного? Это я подсадил её на эти протеиновые батончики. Сынмин даже не поднимает глаз. — Потому что, когда ты ешь, это похоже на строительную площадку, — Феликс не выдерживает и чуть не проливает свой напиток, сгибаясь пополам от смеха. Чанбин открывает рот, указывая на Сынмина. — Я жую нормально! Сынмин наконец поднимает взгляд, невозмутимый, как всегда. — Ты тяжело дышишь, прежде чем открыть упаковку с закуской, будто медведь добывает мед. Ты уставилась на Сынмина, разрываясь между шоком и смехом. — Минни! — он наконец-то сдаётся и в уголках его рта появляется едва заметная понимающая улыбка, когда он поворачивается к тебе. Он слегка приоткрывает рот, и ты, рассмеявшись, поднимаешь протеиновый батончик и подносишь его к его рту. Сынмин откусывает, не сводя с тебя глаз — нежных, немного самодовольных, но в основном просто… любящих. Как будто оскорбления, которое он бросил пять секунд назад, не существовало. Как будто ты — единственное, что есть в этой комнате. Феликс наблюдает за происходящим, сидя в углу дивана, с соломинкой во рту, позабыв обо всём. — Каким-то образом, — ошеломленно бормочет он Чанбину, — она приручила его.

Чонин: принятие нежностей.

Чонин — макнэ, и ему нравится быть макнэ. Ему всё сходит с рук. Ему никогда не приходится идти первым. Все его защищают. Но если кто-то из его друзей попытается сюсюкать с ним, это будет война. Если Хёнджин пытается накормить его с ложечки, он смотрит так, будто его предали. Если кто-то называет его «малышом Инни» — он подаёт в суд за моральный ущерб. Очевидно, что он втайне любит внимание. Но он никогда в этом не признается. Не в лицо. Не в этой жизни. Поэтому, когда он уходит со сцены после основного выступления, весь в поту и сияющий, и направляется за кулисы, чтобы передохнуть перед выходом на бис, это становится настоящим шоком, когда Чонин позволяет тебе прикасаться к нему. Позволяет тебе нянчиться с ним. Потому что все они пытались, но потерпели неудачу. — Ты так хорошо справился, малыш, — говоришь ты нежно и с гордостью, протягивая руки, чтобы поправить непослушные пряди у его виска. Даже просто ласковое обращение «малыш» звучит в комнате как взрыв. Хёнджин физически отшатывается. Чонин просто смотрит на тебя, застенчиво улыбаясь уголками губ, и тихо спрашивает: — Ты так думаешь? — ты тут же киваешь. — Я знаю. Ты выглядел потрясающе! Он краснеет, опускает глаза, но не отстраняется. Если уж на то пошло, он даже слегка наклоняется к тебе, как будто твоё присутствие — это затишье после бури. Ты ненадолго обнимаешь его за щеки, проводя большими пальцами под его глазами. — Я так горжусь тобой, милый, — ещё одно ласковое прозвище. Еще одна ударная волна. На этот раз Хенджин не может сдержаться. Он резко отшатывается назад, как будто в него выстрелили. Конечно, Хенджин воспринимает это как вызов. Проходя мимо, он протягивает руку и взъерошивает волосы Чонина именно так, как, он знает, тот ненавидит: пальцы царапают кожу, намеренно взъерошивая волосы. — Отличная работа, малыш, — насмехается Хёнджин высоким голосом, ухмыляясь. Чонин тут же вздрагивает. Ты смеёшься, прикрывая рот рукой, и наблюдаешь за разворачивающимся хаосом. Но Хёнджин снова набрасывается на макнэ, раскинув руки для эффектного объятия, преувеличенно надув губы и громко произнося: «Иди сюда, мой малыш Инни…» Чонин в панике отталкивает его обеими руками. — Даже не думай! Хван отшатывается назад, прижимая руку к сердцу, словно его предали. — Да ладно! Что у неё есть такого, чего нет у меня? Чонин даже не колеблется. — Она нормальная, — невозмутимо отвечает он, поправляя волосы. Хенджин пошатывается, словно эти слова физически ударили его, и прижимает руку к груди в притворной боли. Но Чонин уже снова повернулся к тебе, и его лицо смягчилось, а на губах появилась едва заметная весёлая улыбка. Ты так же мило улыбаешься в ответ, щуря глаза, и он клянется, что его сердце делает небольшой кувырок. Хёнджин смотрит на него, по-настоящему ошеломлённый, его голос низкий и спокойный. — Я завидую, — улыбается он. — Ты наверняка что-то с ним сделала.