Чудовище знает все мои атомы

Годжо вспарывает носками кед песок на берегу, Гето совершенно не пялится на его белесый затылок с вкраплениями запекшейся крови, пока они на закате (цивилизации магов или их дуэта) романтично и чуточку блевотно переживают одно животное чувство ненависти на двоих. — Перестань, я тебе въебу сейчас, — сипит Годжо и валится прямо на землю, будто ему плевать на вечерний холодный ветер и сырость. Он похож чем-то на плесень, думается Гето. И еще, что, наверное, ему как раз такие места и подходят. В которых гниют заживо. Очки с разбитыми линзами Годжо небрежно бросает рядом. Гето наступает на них и сильнее вдавливает в песок. Волны жадно вылизывают подошвы и стремятся утянуть осколки за собой как можно скорее. Может ли Гето так же быстро утянуть на дно Годжо? — Я сказал тебе перестать, — Годжо разглядывает дырявые ракушки, раскрасневшееся небо или тараканов в своей голове, танцующих в бесконечности пустоты. Это не так уж принципиально важно, ведь он будет видеть весь этот чертов мир в самых отвратительных подробностях, даже если ему выколоть глаза. И все же Гето говорит ему, что он не видит ничего дальше своего эго, хотя глаз у него целых — где он их прячет, в заднице, что ли? — шесть. Годжо смеется и показывает ему средний палец. Этот смех похож на кашель туберкулезника (тебе вспороли горло на днях, идиот). Гето, я вижу суть вещей, а ты ебешь сам себя в мозг, — отвечает Годжо. И молчит о том, что слеп, как котята в брюхе проклятой кошки, которую Гето притащил домой. Гето тянет к нему руку и на секунду замирает, потому что боится. Если Годжо не подпустит его к себе сейчас, если Гето наткнется на эту непреодолимую границу, впаянную в само пространство, из-за которой люди не могут даже надеяться на прикосновение к его телу, то Гето придется сломать себе пальцы, может, даже руки по локоть, чтобы Годжо был уверен: Гето не собирается причинить ему вред. Он вообще мирный, Годжо должен знать. — Знаешь, в этой ситуации тебе не нужно становиться ни другом, ни врагом, — Гето крепко сжимает его плечо и вдыхает морской бриз. Но смердит почему-то кровью. — Это чертовски здорово. — Поэтому ты меня не слушаешь? — Годжо склоняет голову и касается щекой руки Гето. Посиневшие костяшки резко контрастируют со светлой кожей Годжо, это красиво, красивее, чем все, что Гето видел за последний месяц. — Что с друзьями, что с врагами так себе получается трахаться. Гето не объясняет ему ничего, они знают это все и так, без слов. Он целует Годжо, пока тот ему разрешает. Как было всегда, от самых, так сказать, истоков и до сконч… Кончины общности их жизненных путей. Это солоно и приятно, у Годжо сухие теплые губы, он подползает ближе, гораздо ближе, чем нужно, когда по пляжу еще снуют люди, врезается в Гето локтями и коленями — потом останутся синяки. Но это хорошая боль, это лучше, чем поломанные о пустоту пальцы. Годжо пахнет как Годжо — высушенной солнцем травой, электричеством, будто в метро, еще немного чем-то, чего не существует. Раньше он пах воском, это было тогда, когда Гето впервые узнал о существовании проклятий, а Годжо назвал его тупым, но Гето не обиделся, ему было не до обид, ведь Годжо так много всего знал. И много молился, поэтому и пах воском, чистотой ритуальной комнаты и силой. Годжо был другим ребенком, Годжо был шестиглазым чудом одного из сильнейших кланов, но им было весело, пока взрослые не заканчивали свои дела и разлучали их. — Представь, будто у тебя есть две таблетки, — Гето шепчет, это похоже на шипение змеи, но Годжо нравится, Годжо подставляет шею под поцелуй, такая маленькая слабость, которую он позволяет себе, и Гето знает, что на самом деле он накажет себя за нее позже, — Красная — твоя смерть и полное уничтожение проклятий. Синяя — мой член и тупые носки с авокадо, которые ты потерял. — Я знаю, что они у тебя, — Годжо отстраняется. Гето пытается схватить его за куртку, но Годжо больше не пускает его. У Гето не остается сил ломать себе пальцы. — Ты схавал бы обе, вот что, — Гето не злится на Годжо, он просто ненавидит то, что их разделяет что-то большее, чем обычное нежелание делить одну жизнь на двоих и жить счастливо с проклятой кошкой под боком. И оно — это большее — скорее всего, у Гето в голове, в больной и страдающей от нескончаемого ада догнивающих мыслей. — Почему? Гето усмехается и стряхивает с задницы песок: — Потому что ты Сатору Годжо. Годжо не посмотрит в его сторону так, как мог смотреть раньше. Гето уверен, что теперь он неприятен Годжо до тех самых микроскопических атомов, из которых состоит. — Но разве у меня есть эти таблетки? — Годжо улыбается. С такой щедрой простодушной улыбкой он однажды размозжит ему череп. «Ты сумасшедший придурок», — думает Гето. — «И я не лучше». — Нельзя смешивать лекарство с алкоголем. Потому что, знаете ли, все это — взрыв и разочарование. И бесконечная пустота внутри.