Куколки

Первое, что она видит, проснувшись — свет. Неожиданно яркий, почти болезненный, он, кажется, заполоняет собой все вокруг, проникая и в нее тоже, заставляя жмуриться, чтобы не дать ему выскользнуть наружу. За светом появляется голос. Нет, не голос — голоса. Много похожих, но все же разных голосов. Кажется, девушки — голоса точно женские и, вроде бы, еще молодые. — Где я? — пытается спросить она, но слышит почему-то глухой хрип. Голоса на секунду замолкают, а затем один из них приближается, объявляя: — О, смотрите-ка, Первая очнулась. Она не понимает, о чем этот голос, но интуитивно догадывается, что говорят о ней. Собирает те крупицы сил, что к ней вернулись, заставляет себя открыть глаза. Света кругом и правда много — он исходит от огромной лампы, висящей прямо над ее головой. — Эй, ты живая? Снова тот же голос, что называл ее только что первой. Она заставляет себя слегка приподняться и посмотреть на его источник, но перед глазами все плывет. — Конечно живая. М никогда не промахивается. Ее время еще не пришло, — раздается откуда-то слева. Она все-таки приподнимается, садится, чувствуя, как пружинит под ней что-то мягкое. Кровать. Теперь она видит, что сидит на кровати. А рядом с ней — девушка. Незнакомая девушка. — Где я? — снова пробует спросить она, и в этот раз получается уже лучше, хотя хрипы и не исчезают. — В Комнате, — говорит девушка так, будто это должно все объяснить. Она оглядывается, стараясь понять. Комната — а это и правда комната, — довольно странная. Ни одного окна, зато сразу несколько дверей. А еще кровати и люстры. Много кроватей и люстр. А шкафов нет. Зато холодильник, кажется, есть. И стол. И еще девушки. — Я… я не понимаю, — признается она. — Нас всех похитил и запер здесь больной извращенец М, — раздается новый голос, какой-то злой, агрессивный. Она поворачивает голову и видит еще девушку, сидящую отдельно от остальных. — Каждый день одну из нас он убивает и приводит одну новенькую, так что поздравляю, жить тебе осталось десять дней! Эта речь ее не пугает — она не верит в нее. Ей хочется возмутиться, назвать это бредом, потребовать объяснений, но она не успевает. — Можно было и полегче, Десятая, — бросает еще один новый голос, и она разворачивается теперь к нему. — Первая только в себя начала приходить, а ты так сразу. — Да, Шестая, сразу. Пусть знает, чего ждать. Она отказывается это понимать. Как это — похитили? Что значит заперли? В каком смысле — осталось жить десять дней? Ну нет же, это бред, точно бред! — Серьезно, — просит она. — Что это за место и кто вы такие? — Тебе уже все сказали, — снова агрессивно бросает та, что врала про похищение. Десятая, они называют ее Десятой. — Я хочу знать правду! — требует она, чувствуя, как возвращаются к ней силы. — Это правда, — как-то мягко, с жалостью говорит та, что сидит рядом с ней. — Десятая не врет. Ты ведь не помнишь, что было вчера вечером? Она пытается вспомнить, но в голове пустота, абсолютный вакуум, ничего. Она вышла из универа, собиралась вернуться в кампус, а потом очнулась тут. — Не помню, — теперь уже действительно испуганно признается она. — Как и все мы, — снова раздается слева. Шестая, так ее назвала Десятая. — Хочешь чего-нибудь? — спрашивает та, что сидит с ней на кровати. — Обед еще не сейчас, но у нас есть чай, соки и всякие крекеры. Будешь? Она кивает скорее по инерции, стараясь объяснить себе происходящее. Ну ведь быть не может, чтобы это была правда. Шестая и та, что сидела рядом помогают ей встать и дойти до стола, усаживают прямо на него. — Стульев у нас нет, придется так. Усидишь? Она снова кивает. Перед глазами уже почти не плывет, да и мысли почти прояснились. Только вот легче не становится. Она еще раз обводит комнату глазами. Другие девушки, кажется, потеряли к ней интерес — они снова сидели на соседних кроватях и о чем-то говорили. Все, кроме Десятой. — Почему вас восемь? — спрашивает она, когда Шестая приносит стакан сока. — Нас девять, с тобой десять. Просто Третья сейчас с М. Она хочет снова сказать, что ничего не понимает, но та, с кровати, предлагает: — Давай я тебе все объясню. Она снова кивает, надеясь, что ей сейчас расскажут, что это какой-то розыгрыш, квест или дурацкий эксперимент, и тут же окунается в целый омут бреда и абсурда. — Для начала, нас и правда похитили, и тебе и правда осталось жить десять дней. Прости, но это так. Дальше она слушать не хочет, прокручивая в голове раз за разом эту новость. Ей осталось жить десять дней. Десять дней. Всего десять дней. Но поток информации на этом не заканчивается, и она заставляет себя цепляться за какие-то факты, просто чтобы не зацикливаться на этой цифре, не думать про десять дней. — Вместо имен у нас у всех номера — по номеру дня, который мы живем в Комнате. Ты сегодня Первая, вот там сидят Вторая, Четвертая, Пятая, Седьмая и Девятая, отдельно — Десятая, это — Шестая, ну, а я — Восьмая, — продолжает та, с кровати. — Завтра Десятой здесь не будет, М заберет ее ночью. У нас появится новая Первая, ты станешь Второй, ну и так далее. Значит, сегодня она — Первая. А Десятая сегодня умрет. Она старается принять это как факт, и спрашивает, будто это и правда важно: — А почему по именам нельзя? — М запрещает. Он зовет нас либо по номерам, либо куколками, и мы должны также. — А если нет? — Узнает — накажет. Первая напрягается, чувствуя, как покрывается ее тело мурашками. Почему-то расспрашивать про наказания не совершенно не хочется. — Каждый день М забирает нас «играть», по очереди, каждую в свое время, — продолжает тем временем Восьмая. Первая снова дергается, представляя себе эти игры, и Шестая, видимо, понимает все по, спешит пояснить: — Мы для него куклы, и играет он с нами соответственно. Второй делает прическу, Третьей — мейк, с Пятой обедает вместе, мне будет красить ногти. Это жутко, но не так ужасно, как могло бы быть, правда. — Главное с ним не спорить и его не злить, — добавляет Восьмая, а потом как-то особенно грустно вздыхает: — И не пытайся сбежать. Все равно не сможешь, а последние дни лучше проживать без боли. Первая молчит, понимая, что облегчения от этой новости не чувствует. То есть этот маньяк, который их похитил, еще и псих, считающий их куклами? И он каждый день будет с ней играть, а в конце просто убьет, поменяет на новую? — Надо бежать отсюда, — упрямо заявляет она, будто Восьмая и вовсе ничего не говорила. — Нельзя же сидеть просто так и ждать! — Поверь, выхода нет, — качает головой Шестая. — Мы ведь тоже были Первыми, и до нас были. И многие пробовали, но заканчивается все одинаково — М наказывает, возвращает в Комнату, и… Договорить она не успевает. Одна из дверей в Комнате открывается, и все замолкают, наблюдая, как мужчина — Первая понимает, что это и есть М, — вводит девушку с ярким, вызывающим, но весьма аккуратным макияжем. Та, едва переступив порог комнаты, отбегает от М к девушкам, садится, прижимаясь к ним ближе, и, кажется, из последних сил держится, чтобы не разрыдаться. Первая видит, как М медленно, осторожно шагает от двери к ней и понимает, что не может сделать вдох, что страх сковал ей даже легкие. — Уже проснулась, моя куколка? — воркует он, подходя к ней вплотную. Первая молчит и просто смотрит на него, не решаясь отвести взгляд. Кажется, она и правда стала куколкой — не может шевельнуться, заговорить или хотя бы закрыть глаза. М протягивает руку, касается ее лица и мягко проводит по щеке, а Первая не решается даже отшатнуться, и просто терпит, ждет, когда он закончит. — Обустраивайся, куколка, а завтра мы с тобой начнем играть, — говорит он, убирая руку. — Идём, Четвертая. Первая видит, как они выходят из Комнаты, как за ними закрывается дверь, как остальные девушки постепенно оживают. Весь оставшийся день она смотрит, как М приходит и уходит, приводя и забирая своих куколок. Когда настает очередь Пятой, он приносит с собой обед, оставляет его в Комнате, и только потом уходит, увлекая Пятую за собой. Первая правда старается, но не может проглотить ни кусочка, поражаясь, как вообще в такой ситуации можно есть? Седьмую М возвращает всю в слезах, и та не говорит ни слова, просто ложится на кровать и молчит до самой ночи. Во время ужина Шестая почти насильно кормит Первую, убеждая ее, что голодом она ничего не исправит, и та послушно жует противную кашу, думая о том, как там сейчас Восьмая. Девятая тоже возвращается в слезах, с ярким отпечатком ладони на щеке. Она отказывается идти в душ со всеми и ложится спать, не расстилая кровати, на живот. Десятая так ни с кем и не общается, спать не ложится, и Первая, уже сидя в кровати, видит, как она смотрит на дверь и дрожит. И на нее никто не обращает внимания, будто ее уже здесь нет, будто М уже забрал ее. Первой не хочется думать, что она сейчас чувствует. Она почти уверенна, что все это — сон. Сейчас она ляжет спать, а когда откроет глаза — окажется дома. Ну, или может в больнице. Или где угодно, лишь бы не здесь. Надо только заснуть.