Я дарю вам свою жизнь

– Вы ведь убить меня тогда могли. Почему не остановились? Почему не нажали на курок и не закончили все это еще там? Слова не отскакивают от стен, а повисают в воздухе, множась в голове эхом. Действительно, почему? Он бы получил славу и почет, а не презрительные взгляды товарищей и шипение в спину: «Трус». Он был так близок к победе, что мог только лишь руку протянуть к ней. Не протянул. Трубецкой смотрит на Николая. На его идеально ровную осанку, мундир, который сидит, как влитой. На плотно сжатые губы. На ясные глаза, в которых читается немой вопрос, но не тот, который был озвучен минутой ранее. Трубецкой знает, что это за вопрос. А ведь все могло быть по-другому. Тогда, в прошлом, которое сейчас кажется настолько далеким, что создается впечатление, будто бы его никогда не существовало, они шептали украдкой друг другу о том, что ничто и никогда их не разлучит. Никакие женитьбы и прочие несущественные обстоятельства, которые можно принять за фикцию, за неизбежный долг. Тогда, когда сердца пылали не ненавистью и преданностью к безумной идее, а влюбленностью, поначалу казавшейся робкой и невинной, а позже переросшей в почти болезненную страсть. Трубецкой помнит, как эти глаза смотрели на него по-другому. За время восстания Николай разом словно на десять лет повзрослел. Взгляд усталый, вымученный. Ему бы прилечь и отдохнуть, но нет. Лица он не теряет, стоит ровно, не проявляя слабости. А раньше в его взгляде была лишь искренняя влюбленность. И поцелуи все помнит. Робкие, неуверенные. Свою робость перед наследником тоже помнит. Помнит неловкие касания к чужой талии, помнит, какая на ощупь у Николая бархатистая кожа и какие шелковые у него кудри. Помнит каждый вздох и стон, который тот каждый раз пытался подавить. Помнит собственное имя, слетавшее с губ в порывах близости. Собственную радость помнит. Тогда он был счастлив в последний раз в своей жизни. Помнит, как был шокирован известием о том, что Николай Романов – законный император империи Российской. Известие о том, что он должен убить его собственными руками. А в чем идея, в чем смысл всего этого? Разве они бы построили новую империю на кровавых останках старой? Разве принесло бы Трубецкому счастье убийство Романова? Какая ирония – а принесет ли ему счастье его спасение? – Так почему? – теперь Сергею чудится почти что мольба в вопросе Николая. Он делает неосознанный шаг вперед. В голове – рой мыслей. «Простите меня, умоляю вас, простите. Все было правдой, ни разу вам не солгал, когда говорил о своей любви, ни разу не было в мыслях обидеть вас. Я дурак, поддавшийся безумной идее, безрассудный дурак, неумеющий думать и идущий на поводу неведомо у кого. Я раскаиваюсь, я приношу вам свои извинения. Делайте, что хотите со мной, но не отправляйте на смерть, не дав своего прощения». – Струсил. Хлесткое слово. Николай отшатывается, словно от пощечины. Он отходит к своему столу и присаживается, занося руку с пером над бумагой. Ему осталось лишь подписать распоряжение и добавить последнюю, шестую бумагу к пяти уже существующим. Одно слово. Повесить. Дата. Росчерк. Рука дрожит. Николай смотрит перед собой и ничего не видит. – Вы свободны. Все, что я хотел, я уже узнал, – гулко говорит он, борясь с желанием сухо закашляться, чтобы избавиться от мерзкого кома в горле. А Трубецкой стоит. Никуда не уходит, смотря на императора. – Вы не слышали меня? Вас отведут в камеру до особо распоряжения, – Николай поднимает голову. Встречается взглядом с Трубецким, который вот-вот что-то скажет. Но он ничего не говорит. Прощается кивком и, развернувшись, выходит. У дверей с другой стороны его уже ждут. Струсил. Николай сжимает перо, занося кончик над бумагой. А затем резким росчерком ее прорывает да рвет еще сильнее, а затем сметает все со своего стола, не слыша собственный надорванный всхлип. Он роняет голову на стол, с силой сжимая голову. И он тоже. Струсил.