Гордыня та, что слаще всех

Я не считаю безрассудно, что власть земная спишет грех гордыни той, что слаще всех. Эдгар По

Ойкаву Тоору можно ёмко описать одним словом — идеальный. Причёска без изъяна с очевидным использованием множественных средств ухода. Безупречно чистая и выглаженная форма — одинаковая у всей школы, но почему-то на нем сидит лучше всего. Совершенная улыбка, будто бы сошедшая с рекламы отбеливающей зубной пасты. Особи женского пола диапазоном от милых и нежных (они бы запросто вписались в какое-нибудь аниме, в котором за всё экранное время героиня не говорит почти ничего, кроме: «Люблю братика!») до девушек с внешностью Афродиты, характером Афины и популярностью Елены — все без исключения осыпают Ойкаву любовными письмами и приготовленным своими руками шоколадом. Он вечно блестит, как новенькое кольцо на тонком пальчике богатой девицы, ослепляя собой всех вокруг. Его вычищенная чуть ли не игрушечной щёткой из набора Барби по всему периметру жизнь иногда кажется слишком безупречной для того, чтобы быть правдой. Но неверие в толпе не встречается. В отличие от зависти, полыхающей в сухих руках без мышц, покрытых акне лицах и стойком запахе юношеского пота. Тоору может по пальцам перечислить людей, которые ему никогда не завидовали. Периодически вместо наполненных обожанием записок в его шкафчике находились письма, полные ненависти и пожеланий лишиться всего. Однажды он зачитал подобное письмо публично язвительным тоном, неприкрыто высмеивая автора. Выступление закончилось громким смехом слушателей, размашистым поклоном оратора и снижением количества гневных сообщений. Популярность у него также не в недостатке. Общаться с Ойкавой даже на уровне «он здоровается со мной в коридоре» — привилегия, несмотря на то, что в школе знают: он предпочитает держать людей на расстоянии. Все были знакомы и с его ближайшим кругом: Ханамаки Такахиро, третьегодка с розовыми волосами и очень специфичным юмором, Матсукава Иссей, указавший на профориентации в графе «Предпочитаемое место работы» похоронное бюро (после чего его заставили два месяца ходить к школьному психологу; чем закончились сессии, насколько они на самом деле повлияли, изменили ли они хоть как-то желания Матсуна — тайна, покрытая мраком), и, конечно, Ивайзуми Хаджиме — Ива-чан, лучший друг Ойкавы, прошедший с ним путь от младшей школы, и единственный в старшей Сейджо, кто мог запросто кинуть Тоору мяч в голову и быть правым. Дружба четвёртки, пожалуй, единственное в жизни Ойкавы Тоору к семнадцати годам, помимо волейбола, что не источает смрад отвратительной фальши, грязного вранья. Публично на нем если не узда сквернослова, так точно железная маска, как в романе Дюма — вот только в его случае это маска, так сказать, принца школы, местной звезды, но такая же тяжелая, как у узника. В кругу друзей она сменяется чем-то простым — материалами могут выступать как глина, так и кожа; персонажи тоже варьируются: Бригелла, Доктор, иногда Арлекин. Глупо рассуждать о человеке, используя персонажей комедий дель арте, да и никаких масок на самом деле на красивом лице нет (помимо того выступления на втором году средней школы, когда Ойкава играл демона и была сцена бала маскарада), но это — самое точное описание того, как обычно Тоору ведёт себя в обществе. Настоящего Ойкаву Тоору можно увидеть крайне редко. Когда он играет в волейбол — в особенности, когда его команда, Сейджо, выигрывает, да и когда проигрывает тоже. Злость и разочарование самые что ни на есть искренние. Когда они с друзьями раз в год после фестиваля остаются вчетвером, лежат на траве, смотрят на звёзды и болтают ни о чём. Такие моменты Ойкава ценит больше всего. Наедине с Ивайзуми Тоору тоже зачастую эмоционально нагой, потому что они знают друг друга слишком хорошо, чтобы работали какие-то маски. Это с одной стороны раздражает Ойкаву, но с другой именно поэтому он ценит Ива-чана и считает его своим лучшим другом. Видя настоящего Тоору, который под железом, кожей или глиной скрывает гниющую от самобичевания и зависти плоть, не отворачивается и всегда готов поддержать. Ойкава уверен, что в этот раз даже Ивайзуми его не поддержит. Он запутал себя в колючую проволоку, кровоточил, но не просил о помощи, а в итоге его спасли; но получилось, как в книге «Мизери» — раны залечили грязными пластырями, при этом сломав ноги. Он может жить, но чувство, что от рассудка скоро ничего не останется, не покидает его. Началось всё на втором году обучения в старшей школе. Ободранная душевая раздевалки: штукатурка сыпется с потолка, половина кафельной плитки на стене отсутствует — на её месте зияют кирпично-оранжевые дыры, чёрные трубы, покрытые грязной ржавчиной. Вода из крана вытекает едва тёплая, неравномерно покрывая уже успевшее остыть тело. Неудачная игра проносится в голове Тоору, как заевшая в кассетнике плёнка. Ему нужно расслабиться и выдохнуть: сегодня с проигрышем уже ничего не сделать, но следующая игра обязательно закончится победой Сейджо. Ойкава выключает воду, обильно плюёт на ладонь и обхватывает член. Самоудовлетворение после разноса от Шираторизавы вошло в привычку — частично поэтому он всегда сначала отпускал команду в полном составе под руководством второгодок, а уже потом собирался сам. Но в этот раз не срабатывает: Тоору забыл об очень важном открытии, которое сделал совсем недавно. Воображение подкидывает непрошенные, но возбуждающие картины: рука, удовлетворяющая его, мускулистая и сильная, ладонь не такая широкая, как у него самого, но с такими же мозолями от мяча, губы, целующие его шею и затылок, пальцы, оттягивающие его волосы. На головке уже вставшего члена Ойкавы выступает предэякулят — он отрывается на секунду, плюёт ещё раз и возвращается к действию, в этот раз с усердием, ускоряясь и тяжело дыша. Фантазия продолжает играть: те же самые губы обхватывают его ствол, их обладатель вбирает всё глубже и глубже, одна рука держится за бедро Тоору, другая нежно обводит его соски. Ойкава проводит по члену ещё несколько раз и кончает на пол душевой, случайно попадая и на тапки. Спина медленно сползает по стенке кабинки, на пластике у слива высыхает сперма, Тоору сидит на корточках — изнеможение и вина переполняют его. Нельзя забывать, что ты влюблён в своего лучшего друга, а потом дрочить и кончать, представляя, как он делает тебе минет. Ойкава тянется к крану, поворачивает его — холодная вода окатывает тело от макушки до пят. Чувства мучают его, снимают кожу живьём до гиподермы — он готов поочерёдно вырвать себе все ногти, а потом приступить к волосам. Выходя обратно к шкафчикам, Тоору ощущает, как стучат зубы, но его это совершенно не волнует. Белая рубашка, бежевые штаны с аккуратными стрелками, отражающие свет чёрные ботинки — всё лежит наготове на скамейке. Ойкава подходит к зеркалу и осматривает себя. Чистая кожа, белые зубы, волосы, выглядящие хорошо сразу после душа, убитое выражение на идеальном лице. Тоору хочется блевать, но он лишь сглатывает и протягивает руки к уголкам губ. Растягивает пальцами улыбку до боли, смотрит в зеркало и думает: «Кто это? Кто передо мной? Я не узнаю это убожество в отражении». Ойкава зажмуривает глаза, открывает и водит взглядом из стороны в сторону, пытаясь понять, точно ли это он, но ощущение чего-то чужого так и не проходит. Он резко опускает руки вниз, хватается за раковину и прислоняется лбом к зеркалу, выравнивая дыхание и считая в голове от одного до десяти. На восьми Тоору слышит, как кто-то заходит в раздевалку, выравнивается, подтягивает полотенце и возвращает лицу привычное выражение превосходства. Он оборачивается и понимает: у двери стоит тот, кого видеть хотелось бы меньше всего — Ушиджима. Вакатоши проходит вперёд, но, прежде чем ему удаётся что-то сказать, Ойкава произносит: — Ушивака, ты раздевалкой не ошибся? Мне казалось, твоя дальше по коридору, — держать насмешливый тон ещё никогда не было так трудно. Ушиджима морщится, а потом отвечает: — Вообще-то, я хотел поговорить с тобой. — Прошло уже два года, а ты никак не можешь понять, что я не пойду в твою блядскую школу. — Не об этом, — лицо Вакатоши не меняется, но что-то в его тоне не даёт Ойкаве покоя. — Что тебе тогда нужно? — голос Тоору чуть не срывается, он делает короткую паузу, берёт себя в руки и продолжает: — Вы опять выиграли, мы опять проиграли, но это ещё не значит, что в следующий раз всё будет так же. — Мы с тобой похожи, Ойкава, — Тоору напрягается, услышав это: о чём Ушиваке так нужно поговорить, и в чём они вообще могут быть схожи? — Волейбол занимает все наши мысли, и, когда в них проникает что-то чужеродное, сразу хочется это устранить. Ойкава едва ли не фыркает. Он не думал, что кто-то, кроме его фанаток в любовных стихотворениях, использует слово «чужеродное», да ещё и с таким выражением лица. — Ты заявляешь мне, что можешь думать о чём-то, кроме мяча? Не знал, что ты умеешь шутить, возьму на заметку, — Тоору не понимает, что происходит, но старается никак этого не показывать. — Я заметил, что уже давно, — Ушиджиме будто бы физически тяжело говорить, — слишком много думаю о тебе, — слова вылетают, повисая в воздухе — щёки Вакатоши покрывает румянец. У Ойкавы падает челюсть. Тысячи мыслей, проносившиеся в его голове со скоростью пчелиного роя, останавливают свой ход, превращаясь, как какой-то боевой робот, в одну, цельную и определённую: «Я нравлюсь Ушиваке». Тоору начинает понимать, что происходит, и в нём резко закипает злость. — Ты думаешь, что я тебе верю? Хороший трюк, однако я много кому нравлюсь, — Ойкава выплёвывает эти слова, тон пропитан ядом. — Мне кажется, что-то столь жестокое по отношению и ко мне, и к тебе мог придумать только Тендо. Передавай ему привет. Хотя, нет. Передай ему, пусть целует меня в зад, — Тоору договаривает, не смотря на Ушиджиму, поворачивается и идёт к своим вещам на скамейке. Вакатоши перехватывает его за запястье и останавливает. — Я не шучу, а Тендо вообще об этом не знает. Мне самому не нравится думать о тебе слишком много, но по-другому не получается. Ойкава вырывается из цепких пальцев и отходит подальше, скрещивая руки на груди и со злостью произнося: — Что я должен с этим сделать? Ты прекрасно знаешь, как я отношусь к каким-либо признаниям. Отвергать девушек в разы красивее тебя для меня обычное дело. Думаешь, ты исключение только потому что, о, Боже, сам Ушиджима Вакатоши? — Нет, я так не думаю, — тихо отвечает Ушиджима. — Я понимаю, что меня немного шансов, но я знаю и кое-что о тебе. Тоору ухмыляется, скрывая волнение, пульсирующее, как зубная боль. Что о нём может знать его враг, чего не знают другие? — Удиви меня. Не ожидал сплетней от тебя, но весьма заинтригован. — Это не сплетни. Тендо сказал мне об этом полгода назад, но я заметил только в прошлом тренировочном лагере. Ты влюблён в Ивайзуми, — произнёс, как отчеканил. Ойкава почувствовал, что его трясёт. Неужели это настолько заметно? Проницательный красноволосый мудак, как обычно, лезет, куда не просят. Гнев смешался с переживанием, превратившись в зажигательную смесь, которая готова была вот-вот взорваться в груди Тоору. Мышцы ощущались, как натянутые нити, за которые каждые несколько секунд кто-то дёргал, вызывая судороги, проходящие до сердца и мозга. Ойкаву снова переполнило желание блевать, но не от отвращения к себе, а от бури эмоций, сносящей ядра каждой его клетки. Ему резко захотелось оторвать себе руки и ноги, вонзить лезвия в грудь и вспороть всё до кровавой каши. Самым удобным вариантом было упасть, удариться виском об угол скамейки и больше не вставать. Но гордость не позволяла, поэтому он выдавил из себя: — Ты думаешь, что много знаешь, но ты не знаешь абсолютно ничего, и советую оставить какие-либо выводы при себе. Снова яд в голосе, но в этот раз Ойкава будто бы стал настоящей змеёй с раздвоенным языком и чешуёй вместо кожи. Ушиджима задумался. Тоору смотрит прямо на него, ожидая какой-то реакции. Вакатоши быстро подходит вперёд, очень аккуратно кладет ладонь Ойкаве на щёку и целует. Тоору замирает, не в силах двинуться, как-то оттолкнуть парня от себя. Ушиджима начинает нежно посасывать губы Ойкавы, и это ощущается так легко и приятно, что Тоору отвечает, пропуская в рот язык Вакатоши, позволяя ласкать нёбо, проходиться по зубам и по его собственному языку. У Ушиджимы сбилось дыхание, но Ойкава не позволяет ему оторваться от себя, поворачивая и прижимая к стене, целуя так, будто Вакатоши — ручей, а Тоору — путник, скитавшийся два дня по пустыне без воды. Ойкава подумал: возможно, именно такой оазис и был ему нужен. Это не те сильные руки, но они всё же мужские, с теми же волейбольными мозолями. Это не те волосы, но они хотя бы короткие и жесткие. Совсем не тот человек, но ближе любого, кто когда-либо ему признавался. С того момента прошло несколько месяцев, и всё это время Ойкава успешно скрывал свои отношения. Точнее, он не хотел называть это отношениями. Просто секс, удовлетворение потребностей юношеского тела. Несколько раз его почти раскрыли. Впервые, когда Макки полез в его сумку. — Блять, это, что, анальная смазка? Зачем она тебе вообще? Ханамаки звучал шокировано, но очень заинтересованно. Ойкава мгновенно застыл, но в его голову быстро пришёл ответ. — Это моей сестры, она попросила подержать у себя, потому что мама убиралась в её комнате. Макки не был доволен ответом. — Зачем ты носишь её с собой в таком случае? Ойкава очень сильно напрягся и решил свести всё к самому Такахиро. — Слишком много вопросов. И откуда ты вообще знаешь, как выглядит анальная смазка? — с улыбкой спросил Тоору, наблюдая, как на лице Макки расцветает румянец под стать волосам. На этом расспросы прекратились. Во второй раз уйти от скользкой темы было сложнее. Ушиджима поставил засосы на бёдрах — и перед тренировкой, когда все переодевались, не заметить багровые пятна на белой коже было трудно. — Нашего капитана, видимо, похитил каннибал и пытался съесть, — сказал Матсун, смотря на Ойкаву краем глаза с ухмылкой на лице. Ивайзуми повернулся и нахмурился. — У тебя кто-то появился, и ты нам не сказал? — Хаджиме звучал равнодушно, и это задевало Тоору больше всего. — Да так, интрижка на один раз, ничего серьёзного, — Ойкава решил не отшучиваться и произнёс это почти серьёзно, но в итоге не сдержался: — А что, Ива-чан ревнует? — и улыбнулся во все тридцать два. — Нет, просто хотелось бы узнать, кого мог настолько заинтересовать такой идиот, как ты, что она сделала это, — Ивайзуми указал пальцем на засосы. — О, ты даже не представляешь, — слишком вымученно смеясь, сказал Макки. Ойкава посмотрел на него, и ему не понравилось, что он увидел. Ханамаки явно что-то подозревал, но молчал, так как ему самому было, что скрыть. — Макки, думаю, тебя можно обсудить отдельно, — хитро произнёс в ответ Тоору, смотря Такахиро прямо в глаза. — А что обсуждать? У меня вот никого нет, — голос Ханамаки звучал обыденно. Они поговорят об этом позже, Ойкава заставит его выложить всё. А пока пусть просто молчит. Яхаба зашёл в раздевалку и поторопил всех, запугивая гневом тренера. На выходе Тоору опять посмотрел на Такахиро, но тот сразу отвёл взгляд. Жизнь Ойкавы сильно изменилась после начала интрижки не только вечной надобностью скрывать каждую, способную дать хотя бы какие-то наводки деталь. Кому-то стало не всё равно на него, и это был даже не Ива-чан. Принять факт было, пожалуй, одной из самых сложных вещей в жизни Тоору. На первое «Как ты?» от Ушиджимы он спросил, почему Вакатоши вообще является счастливым обладателем его номера. На следующее очень кратко — «отъебись»; далее ситуация несколько раз повторилась, но в какой-то момент Тоору осознал, что Ушиджима вполне может стать «мусоркой» для переживаний, выходом, в ситуации, когда он не может рассказать о терзающем Ивайзуми. Сначала ответы были односложными — «плохо, ничего не отвечай, давай встретимся», «мучаюсь сам знаешь почему, сегодня в 8?», потом он стал писать даже больше — «мне кажется, нужно признаться, нужно было уже давно, но меня абсолютно точно отвергнут» или «устал смотреть на него и думать, как он трахает меня на скамейке в раздевалке» (на что получил ответ — «Я могу это сделать»). Сексуальные желания удовлетворялись сполна, Ушиджима делал всё, чтобы ему было хорошо, но чувства к Ивайзуми мучали ежесекундно. Свою гомосексуальность Ойкава осознал в средней школе, когда ему в очередной раз признались. Девочка была очень симпатичной, его одногодка, в школе её называли ледяной принцессой, или типа того. Зная это, он решил согласиться — принял аккуратный конверт, на котором практически каллиграфическим почерком было выведено «Прочитай меня». Ойкава поблагодарил девочку поклоном, приметив оформляющуюся талию и немаленькую для четырнадцати лет грудь, и направился к переулку, где его всегда после уроков ждал Ивайзуми (они тогда учились в разных классах). — Ты задержался. Опять письмо? — спросил нахмуренный Ивайзуми — впрочем, это было его обычное состояние. — Да, от Ибуки из 3-С, — беспечно произнёс Ойкава. — Ничего себе, — Хаджиме сделал вид, что удивлён. На самом деле они с друзьями из команды давно сделали ставки, когда же ледяная принцесса обратит внимание на главного красавчика школы. — Как обычно? — Да не, соглашусь в этот раз. Надо же осчастливить хоть одну даму. Главное, чтобы много времени не отнимала, а то у меня всё ещё Тобио-чан на хвосте, и сдаваться он не собирается. — Бедная Ибуки. Кто же вынесет такого, как ты? Разговор быстро сместился к волейболу, Кагеяме, тренировочному лагерю — и девочка была забыта. Придя домой, Ойкава только перед сном вспомнил про письмо, достал конверт, раскрыл и принялся читать. Ничего нового он там не увидел, но, раз у неё была репутация отвергающей всех (как и у него, собственно), надо было согласиться. На листочке крафтовой бумаги был выведен тем же невероятно аккуратным почерком номер. Тоору вбил его в телефон и набрал: Неизвестный номер Привет. Это Ойкава Тоору. Мне очень понравилось твоё письмо. Ответ был получен тут же: Ибуки будто сидела с аппаратом в руках с момента передачи письма и с трепетом ждала. Ибуки Я так рада, ты себе не представляешь! Встретимся после школы, можем ко мне пойти? Тоору (^^) Да, хорошо После он отправил сообщение Ивайзуми. Тоору После школы не жди, иду к Ибуки Ива-чан Хорошо Ойкава лёг на кровать и долго обдумывал, правильное ли он принял решение. Он стольких отвергал — тут неожиданно принимает признание, да ещё и идёт завтра к девочке домой. Ночью уснуть было тяжело, но в этот раз мучился мальчик даже не из-за навязчивого Кагеямы. Радоваться или нет, что успевший капитально заебать Тобио наконец покинул мозг, Ойкава не знал. Что-то было не так во всём этом, что-то было странно. Во-первых, уже упомянутое множество девушек, которые получили от него в ответ на признание «нет», потому что другие парни делились на два типа: «бегаю за каждой юбкой и жажду хотя бы толики женского внимания» и «ну, я периодически с кем-то встречаюсь» (ко второму типу относились некоторые его друзья, в том числе Ива-чан). Во-вторых, он выбрал именно Ибуки из-за её репутации и тёмных волос: ему всегда очень нравились тёмные волосы, особенно если они были довольно жёсткие. А ещё у неё вроде как были зелёные глаза, что несомненно прибавляло очки привлекательности. Ойкава привык долго не спать, поэтому тяжёлая голова утром не была для него большой проблемой. Уроки пролетели, как обычно, очень быстро: он не особо трудился, чтобы хорошо учиться. Тренировки сегодня не было, поэтому Тоору сразу после окончания последнего занятия направился к воротам, где его уже ждала Ибуки. — Здравствуй, Ойкава! — девушка немного робко поклонилась. — Привет, Ибуки. Давай обойдёмся без формальностей. Можно услышать твоё полное имя? — Ибуки Шика. — Красивое имя, — произнёс Ойкава, оценивая внешность девушки. Высокая, миленькое личико, большие, действительно зелёные глаза. Но что-то в них было не то, будто слишком светлый оттенок. Он попытался избавиться от этой мысли и взглянул на её волосы. Они были такими же тёмными, как он запомнил. «Но хотелось бы покороче. Гораздо короче». Ойкава никак не ожидал, что в его голове возникнет нечто подобное — он резко зажал ладонь в кулак, чтобы ногти впились в мягкую кожу. Герой какой-то книги так делал в стрессовых ситуациях, и это помогало. Было ещё кое-что, такое нужное ему… — Давай ты будешь называть меня по имени, а я — тебя? — мыслительный процесс был прерван уже совсем не робким, а вполне себе уверенным голосом Ибуки. Она явно настаивала. — Хорошо, Шика, — он решил, что оставить исполнение своего желания до прихода в её дом будет уместнее. Ибуки взяла его за руку и немного сжала. Он почувствовал какой-то дискомфорт, но не мог понять, почему так хочется вырваться. Только вечером, вернувшись домой от неё, он понял, в чём дело. У неё были маленькие руки, слишком маленькая ладошка. У неё были мягкие длинные волосы. У неё были вроде как нормальные губы, но Тоору ничего не почувствовал, когда она поцеловала его на прощание. От неё и пахло как-то не так, вроде бы приятно, лёгкие цветочные духи, но казались они приторными до невозможности. Ойкава знал, что дело не в ней. И те многие девушки — дело было не в них. У него и раньше были опасения, но, видимо, они подтвердились. Его первый стояк был на журнал про мужской волейбол. Он никогда не смотрел на девушек, но подмечал красоту парней. Ему не понравилось целовать девушку, ему мешала её грудь, когда они обнимались. Тоору потянулся к какому-то журналу о спорте, открыл первую попавшуюся страницу и стал рассматривать. Знаменитый пловец, рекламирующий какие-то инновационные плавки. Ойкава принялся разглядывать его подтянутое тело, параллельно запуская руку под резинку трусов. Он думал о подтянутых мускулах и сосках на плоской груди незнакомца на фото, о том, что у него скрывалось под плавками. Ойкава кончил — и ни на секунду в его голове не промелькнула мысль о женщине: он кончил из-за мужчины. Тоору лёг на пол и почувствовал в горле подступающие слёзы — дал им волю и зарыдал, кинув журнал в стену с осознанием, что снова хотел увидеть фото того пловца. Конечное принятие далось ему тяжело. Через неделю он расстался с Ибуки, потому что «из-за волейбола у меня нет времени», почитал статей про гомосексуальность из зарубежного интернета, насколько позволял английский, вспомнил, что вообще-то у них в стране был яой и мужские отношения кто-то даже обожал, успокоился и решил, что будет с этим жить, но никому никогда не скажет. А потом Кагеяма снова всех удивил, и Ойкаве было уже не до собственной ориентации. С осознанием чувств к Ивайзуми всё было иначе и определённо гораздо сложнее. Второй год старшей школы, Ойкаву рвёт изнутри и снаружи волейбол, ему надо победить Широтаризаву в следующем матче и попасть на Национальные. До них три месяца, но Сейджо предстоит встретиться, с сидевшей уже не в печенках, а в мозге между нейронами, как червь в компьютерных играх, командой в тренировочном лагере. С чего фиолетовые решили в этом году поехать в Токио — хер его знает, вот и Ойкава не знал, наверное, новый гениальный ход их тренера. Ну он хоть встретится с Куроо и Бокуто, увидит новых связующих Некомы и Фукуродани (первогодки и сразу основной состав, это интриговало до жути). Ива-чан обожал Яку, и Тоору каждый раз, когда видел их общение, такое комфортное и полное взаимопонимания, напоминал себе, что его лучший друг — настоящее сокровище, потому что Хаджиме уже давно мог найти себе кого-то менее проблемного и более похожего на него самого, чем Ойкава, но нет, он терпел все выходки, злился, но всё равно поддерживал безумные идеи. Ивайзуми всегда был рядом. Тоору и без каких-то определённых причин часто думал о Хаджиме. Он рисовался в голове Ойкавы идеальным (исключая небольшие проблемы с гневом), каким все, и Тоору знал об этом, видели его самого. Ойкаву это раздражало, потому что он был всего лишь кровоточащей раной, полной зависти и комплексов, скрытой за выстроенным с большим трудом фасадом. Ему нравилось обдумывать каждое их мгновение наедине, будь то тренировка, к которой не смогли присоединиться Ханамаки и Матсукава, киновечер дома у Тоору, когда они с Ивайзуми сидели на маленькой кровати перед телевизором и комментировали чуть ли не каждое движение героев фильма, громко смеясь, а под конец засыпали друг на друге, поездки семьями на озеро, с купанием, палящим летним солнцем (Хаджиме невероятно шёл загар, и иногда Ойкава слишком долго задерживал взгляд на его теле) — они сидели некоторое время с родными, а потом уходили играть в волейбол. Тоору чувствовал себя невероятно: его самый первый, самый лучший друг рядом с ним, и ему так просто, даже любимая игра была какой-то другой, не обременённой враждой и обязательствами. Он любил улыбку Ивайзуми, которая так редко появлялась на его губах, но каждый раз радовала, как в первый (тогда им было по семь лет, Хаджиме, смеясь, ловил жуков, скрытый листвой парка — именно тогда Ойкава, сидевший на поляне неподалёку, смотрел на него минут пятнадцать в упор, а потом решил подойти и познакомиться, но не ожидал, что столь радостное выражение на лице мальчика тут же сменится хмурой миной, не обещающей ничего хорошего). Произошёл тот самый разрушительный момент абсолютно неожиданно. Ойкава, Ивайзуми, Ханамаки и Матсукава сидели на крыше школы. Иссей как-то очень смешно пошутил, заставив Хаджиме заливисто смеяться. Тоору уставился на него слишком в открытую, но, если кто-то и обратит внимание, можно отшутиться и спихнуть на шок, потому что подобное редко происходило. Он смотрел на друга, и параллельно с этим в его голове чётко формировалась страшная мысль: «Я хочу его поцеловать». Осознав, о чем он только что подумал, Ойкава дёрнулся, улыбка на его собственном лице стала растянутой кожей, а потом и вовсе пропала; ему захотелось очень срочно уйти отсюда и обдумать всё в одиночестве. — Мне надо идти, к нам сегодня гости придут, — нервно произнёс Тоору, стараясь скрыть бурю внутри. — Хорошо. Я могу вечером к тебе вечером зайти? — Хаджиме слишком хорошо, слишком-слишком хорошо его знал, как же это иногда бесило. — Не, мама просила никого сегодня не приглашать. Всем пока! — чтобы избежать настойчивых расспросов, Ойкава быстрым шагом прошёл к выходу с крыши и побежал по лестнице. Кабинка туалета сейчас была ближе родного дома, в ней ничто не напоминало о тысяче моментов, пережитых с лучшим другом, тем более, Тоору чувствовал горечь во рту и сковывающие горло слёзы. Ойкава никогда не думал, что у него может быть потребность в настоящей любви. Не думал, что будет лежать ночью, слушая музыку, будто в клишированном подростковом сериале, и думать о том, как его обнимает лучший друг, перебирает пряди на редкость растрёпанных волос и целует в лоб. Жизнь Тоору с детства крутилась вокруг Ивайзуми, но теперь он стал зависим от друга, как комар от человеческой крови. Стадии отрицания не было, потому что она прошла бессознательно. Торг в принципе не в духе Ойкавы, а вот депрессия затянулась. Сначала он аккуратно избегал Хаджиме, пока тот не припёр его к шкафчику и не спросил напрямую, что происходит. Тоору наплёл с три короба о стрессе из-за тренировок и желании побыть одному, при чём он знал, что друг не поверит ни единому слову. Ивайзуми, выслушав, решил, что его друг-придурок опять надумал себе что-то глупое, о чём не хочет говорить, но всё же попросил перестать избегать его, потому что они самые близкие друг другу люди (на этих словах Ойкава подумал: «Не так близки, как хотелось бы», и корил себя за эту естественную для влюблённого человека мысль до конца вечера). Потом попытался встречаться с девушками. Каждые две-три недели одна сменяла другую, он тратил все карманные деньги на дурацкие романтические подарочки, походы в кафе и кино. Одна из них оказалась умнее других и сказала ему после разрыва: «Тоору, мне тебя жаль, правда, очень жаль. Но хватит использовать чувства других людей, чтобы заглушить свои. Не знаю, кого ты там так любишь, что каждый раз, когда ты меня обнимал, я физически ощущала, что для тебя там не я. Желаю принять себя». Ойкава действительно решил прекратить после этого, а ведь Ханамаки только расчехлил свои запасы шуток про Казанову. Через некоторое время Тоору всё же сумел научиться вести себя как раньше, но это, во-первых, стоило ему эмоционального труда такого же объёма, как физического после десяти тренировок перед матчем с Шираторизавой, а во-вторых, чувство стыда топило его в ванной, затягивало на шее ремень и било током постоянно. Его дико тянуло к лучшему другу, ни один мокрый сон не был с кем-то кроме Ивайзуми. Но отойдём от трагического прошлого Ойкавы и вернёмся к настоящему. Ложь висит тяжким бременем, деревянным крестом на спине Тоору, и он абсолютно не понимает, что ему делать. Вроде как пора бы уже закончить цирк с Ушиджимой и признаться Ивайзуми, но страх слишком велик, и становиться одиноким не хочется. После месяцев боли и непрерывного потока угнетающих мыслей, Ойкава решается «поболтать за жизнь» с Ханамаки. — Ну и зачем я понадобился Вам, уважаемый капитан? — лицо Такахиро расслаблено, но в голосе едва слышно напряжение. — Макки, мне кажется, тебе пора бы признаться Маттсуну, — Ханамаки смотрит на Тоору так, будто бы он с луны упал, а Ойкава внутри радуется. Как же он охуительно читает людей, и тут оказался прав. — Может быть, и тебе пора признаться Ивайзуми и перестать трахаться с кем-то левым? — Тоору не сказать, что удивлён догадливостью друга. — Возможно, чтобы обсудить это, я тебя и позвал, — на лице Ойкавы появляется немного болезненная улыбка. — А что тут обсуждать? Я не знаю, как он это примет, вдруг он гомофоб; не забывай, в какой стране мы живём. Конечно, я мог бы свести всё в шутку, но осадочек скорее всего останется, да и лишней боли причинять самому себе не очень-то хочется, я же не такой мазохист, как ты, — Тоору знал, что про мазохиста Макки не серьёзно, но вообще-то он был прав. — Мне кажется, стоит сначала просто совершить каминг-аут. Можем сделать это вместе, так будет проще. — Редкий случай, когда я согласен с тобой. По-крайней мере, если они отвернутся после этого, будет полегче. — Если они отвернутся, то легко не будет в любом случае, но я в них верю. Мы с Ива-чаном дружим с самого детства, с Маттсуном — почти все школьные годы; вы с ним вообще не разлей вода, наши страхи окажутся беспочвенными, — когда Ойкава начал говорить, он не был до конца уверен в своих словах, но, закончив и выдохнув, понял, что ни капли не сомневается в друзьях. Внезапно пошёл дождь, и Макки с Ойкавой пришлось бежать до ближайшей раменной, чтобы укрыться. Плохой это был знак или хороший, им ещё предстояло узнать.