Ляля.

*** 10.05 «Дорогой дневник, сегодня Вадик поцеловал меня. Я без ума от счастья…» ага, и выпрыгиваешь уже из штанов, поди. Фу, мерзость. Мелкота. Детский сад со штанами на лямках и бантами на башке. Хули я тут забыл? *** 23.05 «Дорогой дневник, Вадик обозвал меня шалавой и дурой. Я его ненавижу. Убью, сволочь…» Закрываю вкладку с онлайн-дневником. Натягиваю шорты на задницу и сбегаю по лестнице на кухню. Там, собственно, и Вадик; принц завтракает. — Ва-адь, а вы что, с Лялей поссорились? — Тебе какое дело?!. *** 24.05 «Дорогой дневник, Вадик решил попросить прощения и подарил мне ОГРОМНУЮ корзину киндеров. Они такие вкусные, хоть и игрушки внутри бессмысленные, лучше б вместо них был шоколад.» Ну и нахер я это сделал? Она ж теперь опять здесь ходить-бродить будет. Читаю ниже: «А ещё я боюсь его старшего брата, Дмитрия. Он вчера так злобно на меня посмотрел, когда я ела киндер. Если он меня ненавидит, хоть я и не знаю, за что, я тоже буду его ненавидеть!!!!!» Воу, мать, как много восклицательных знаков. Ну, ненавидь, Лялечка. Оно и к лучшему. Тоже мне. Героиня песни Сереги, который про чёрный бумер. Я бы присвоил от его дворового творчества этой маленькой девочке две песни: «Кукла» и «Загубили Лялю». Или же Ляля рашн прототип Вовки Набокова? А я — прототип того старого педофила?.. *** Так, стоп. Короче, рассказываю. Заявился домой 2 недели назад мой младший брат из школы и сказал: — Знакомься, это Ля-ля — моя подруга, — и подмигнул, пока она не видела. Ну, молодчик, 8 класс, а уже смекает — подумал тогда я, пообещав себе после объяснить брату, откуда берутся дети. И когда они с того дня начали целыми днями напролёт торчать в комнате Вадика, я на эту мелкоту детсадовскую даже внимания не обращал. Они там уроки решали, в плойку играли, шутки шутили. В общем, я был их надзирателем на 2 месяца, пока родители уехали на очередную свою экспедицию в горы. Сам я уже давным давно покинул родительское гнёздышко, но вынужден был вот вернуться последить за братом. Ему хоть и 15, но оставлять его одного в доме на столь длительный период дело рисковое. Благо, работа у меня не закреплена за местом и работаю я удалённо, то бишь, могу делать дела хоть в подвале, хоть в Гаграх, лишь бы инет достойно юзал. Субботним вечером сидел в своей бывшей комнате и работал. Дедлайны горели, срочно к понедельнику надо было доделать один сложный проект. Кофе, Tears for fears в наушниках и звук клавиш от компа отбивает чечётку по стенам комнаты. Курю, работаю. Плотный кумар от вейпа застилает глаза, хоть топор вешай. Потолочная разноцветная подсветка мигает в такт музыке. Спустя какое-то время замечаю, что школота поутихла. Через пару минут тишины раздался грохот на полдома. Да, ёптвую, не могут спокойно мультики посмотреть? Встаю, прусь к ним в комнату. — Если вы разбили батин телик, я вас выгораживать не буду! — предупреждаю и захожу. — Дим, Дим, мы не специально! Я честно говорю, только не рассказывай родителям! Серьёзно? Они не просто телик грохнули, они весь мебельный гарнитур уронили. — Вы совсем ахуели? Вы чё наделали? Смотрю на детей. И тут Ляля начинает навзрыд: — Простите, простите меня, пожалуйста. Я всё сделаю. Извините меня, — и смотрит слёзно, искренне переживает. — Кто виноват? — спрашиваю, переводя взгляд от девчонки на брата. — Й... я просто хотела достать куколку фарфоровую с верхней полки. Я не знала, что так получится. Простите! — продолжает лепетать девчонка. — Вроде тощая, а грация коровы! Ну как так, блять, можно? — и она опять навзрыд пуще прежнего. Обидел маленькую девочку, вот такой я плохой. А, может, мне просто нравятся её страдания на красивом бледном личике? Ведь дело не в деньгах и не в том, что мне до ужаса жалко этот гарнитур — всё это не проблема. Но проучить девчонку надо, хоть она, похоже, и правда ненарошно. — Ляль, твой телефон… — говорит мелкий, держа в руках вырубившийся мобильный. — Господи, господи, господи. Мама меня убьет. Что я натворила… — и сопли до колен. — Ну-ка харэ реветь! — шикаю на неё. Девчонка сразу успокаивается. — Куклу хоть достала? — Да… — Круто. Телефон я тебе уделаю, не ссы. С гарнитуром придумаем чё-нибудь. И не реветь у меня в доме, поняла?! — С-спасибо. — Готовить умеешь? Супы там, котлеты, винегреты? — Немного умею, мама учила. — Класс. Денег точно у тебя нет, но долг как-то возвращать надо, смекаешь? Будешь нам с Вадькой готовить, всё равно у нас целыми днями околачиваешься. А то надоело одну пиццу и роллы жрать. Продукты я покупаю. Договорились? — Х-хорошо. — Время позднее. Тебе пора домой, собирайся, я тебя отвезу. Телефон оставишь тут, завтра отдам новеньким. *** А Ляля любит конфетки, розовые шарики, рваные шорты и вообще вся такая из себя мармеладная и приличная штучка. Ну, а я знаю, что у этих малолеток на уме; и, не поверив в её наивную простоту и звонкий смех, решил поднакопать инфы и полез в её телефон тёмной ночью, как отвёз девчонку домой. По моему наставлению она скажет матери, что забыла телефон у Вадика. Лялечка, Лялечка, что же ты скрываешь? Может быть, фильмы с плохими дядями смотришь, которые любят наказывать невинных девочек, как ты? А грудка-то ещё небольшая, есть куда расти… но я не об этом щас. Пора прекращать столько курить на ночь, а то меня накрывает перверсиями по Фрейду. Ляля.. С утра Ляля приносит фартук и заступает к практике отрабатывания долгов. Изысков от неё не жду, пусть попереводит продуктов — будет повод лишний раз попрекнуть её. Не нравится она мне, в общем, чего уж греха таить — так и хочется постоянно задеть, да обидеть. Как по заказу к обеду передо мной на пробу представлены: борщ, винегрет и картошка с котлетами. Запомнила, надо же. Кстати, неплохо получилось. — Картошку пересолила и масла пожалела явно, — говорю от балды, уплетая за обе щёки. — Простите. Я переделаю, — и берёт кастрюлю, несёт к мусорному ведру. — Ты что, чумная? — останавливаю её. — Оставь, сойдёт для первого раза. — Но… Вам же не понравилось. — Всё мне понравилось. Спасибо. Зови Вадика. Сами поешьте с ним. — Я не голодна, спасибо. — Я сказал садись и ешь! Колени вон тощие, одни рёберные и тазовые косточки торчат, схватить не за что даже. — Хорошо. Вечером я вернул ей телефон, с которого слизал все пароли и доступы. Круглосуточную слежку не имел ввиду, но от нечего делать иногда буду подглядывать. Просто отвлечься и поржать над наивной простотой. Романы поди любовные читает, о принце мечтает. *** И так мы жили пару недель. Ляля готовила нам еду, после чего они с Вадиком уходили гулять, а по вечерам я чекал активность её телефона. Дневник её читал, который она с тщательной аккуратностью ежедневно заполняла. Смешные мысли, розовые сопли и так далее — маленькие радости, вселенские обиды. Кстати, я ошибался, в Вадика она не влюблена. Зато через строчку про меня писала. Как будто знала и специально делала меня главным героем своих подростковых мемуаров. В один день ненавидит, в другой я хороший дяденька, но всё также продолжает меня бояться. Я для неё — серьёзный, взрослый дядька. Из записок я понял, что отец ушёл от них и живёт она с матерью и бабушкой втроём. Ещё у них есть кот Васька, она даже фотки его туда прикрепляла. Смешная девчонка. Настроение мне поднимает по вечерам; простая как три копейки. Читаю вечером запись: 25.05 «Дорогой дневник. Мама накричала на меня из-за того, что я опоздала домой на 14 минут, и надавала оплеух. Щёки горят и плакать от обиды хочется. Но я не буду, лучше киндером зажую. Дмитрий был прав, я уже не маленькая, чтобы сопли налево и направо размазывать.» «Обидно, что мама с бабушкой думают, будто я с парнями по койкам прыгаю, поэтому опоздала…» А вот оплеухи и унижение — это мне не нравится. Тиранию в семье не приветствую. *** И сидим мы с пацантре 26 мая дома, кальян курим. Вадик к другу на ночь ушёл, Ляля его так до конца и не смогла простить, даже через мною, купленные втихаря, киндеры, а меня она сегодня, как и вчера, предпочла люто ненавидеть — всё классно. Празднуем мой бёздник в тихой и приличной дружеской компании. Медленно гасимся под пивом с джинтоником. — С двадцатитрёхлетием! — поднимаем тост. — Ещё чуть-чуть и пенсия и песок сыпаться начнёт. Ура! И тут в окно стучатся. Полупьяно бреду к месту нарушения покоя. Открываю штору, а там. Ляля стоит и рыдает. — А стриптизёрши нынче предпочитают через окна заходить? — смеётся Кирилл. — Бухло уберите, к нам пришёл ребёнок. Ведите себя прилично. Она боится взрослых дяденек. — Чё? — не вдупляет народ. Выбегаю во двор, зову девчонку внутрь. Пацантре загудели при виде ободранных окровавленных коленок Ляли. — Здрасьте. А где Вадик? — Это Ляля, — говорю всем, чтоб перестали удивляться, — Одноклассница Вадика, вместе в 8 классе учатся, — зачем-то уточнил. — О-о-о-о. восьмиклассница-ааа, — начинают завывать песню. — Ну-ка, нахуй, — затыкаю. — Что случилось?! — обращаюсь к ней. — А Вадик… — Он на ночевке у Миши остался. — Понятно… я завтра тогда приду… — Стоять! Ну-ка, куда собралась? — Мне нужно… — через всхлипы. — Й… Я потом зайду… — Села быстро и успокоилась! Рассказала мне, откуда такая красивая приплелась, а то матери расскажу! — Споткнулась. Просто… споткнулась, — и оглядывает всех сидящих в комнате застенчиво. — Пацаны, покурите во дворе. Я ща подойду. — Окей, братиш, — и парни, прихватив подмышкой пиво, оставляют нас с Лялей наедине. Оглядываю кровавые локти, коленки, порванную на левом плече лямку цветастого сарафана, оголившую часть белоснежного лифчика и херею. Это наша отличница Ляля? — На тебя напали? Присаживаюсь на корточки перед ней и начинаю осторожно ощупывать места ушибов. Сдираю лоскут сарафана, оголяя плечо, проверяя его на целостность. — Не надо, пожалуйста, — говорит Ляля, пытаясь вернуть лямки на место, закрывая тканью оголившуюся зону декольте. — Да не нужны мне твои титьки! — взрываюсь. — Что ты как маленькая? Давай обработаем раны. — Мне нужно переодеться и возвращаться домой. Меня мама убьёт!.. — Давай я позвоню ей и скажу, что ты под моим присмотром останешься у Вадика до завтра. А потом что-нибудь придумаем с тобой. — Она не разрешит. Ни за что не разрешит! — Я мастер переговоров со строгими мамами, не переживай. И отхожу звонить с Лялиного телефона её матери. Через громкие «кто ты такой?» и «если ты её хоть пальцем тронешь» нам кое-как удается договориться. Ну, как договориться. Не важно. Если что, огребать буду я, а не Ляля, хотя бы. Пока есть время залезаю в телефон и открываю дневник. Вчерашним числом написано: «Вадик ушёл гулять с Юлей. С лучшей подругой и даже не сказал! Назло ему пойду завтра гулять с Валерой. Хоть он мне и не нравится, но он хотя бы меня не предавал, и машина у него есть! А значит и голова на плечах, он уже взрослый, и не обидит меня, как Вадим!» Какой, нахуй, Валера? Что-то я пропустил. Да, я пару последних дней не заглядывал в её дневник, как-то подзабил на то, чем мелкая девчонка занимается. А зря! Возвращаюсь в гостинную. Ляля крутит в руках бутылку шампанского, которое я купил для своей девушки — она скоро должна сюда приехать поздравлять. Это она работает в стриптиз-клубе, поэтому пацаны так шутили. — Хочешь налью? Успокоишься. А то от слёз голова уже, наверное, разламывается. — Лучше чаю… — Да давай. У меня день рождения сегодня, отметим. — Только капельку… Открываю бутылку, разливаю в бокал. — Этот урод тебя изнасиловал? — К-кто? — Дружок твой сегодняшний, кто. Где ты только его откопала. — Откуда ты?.. — Нетрудно догадаться. Так изнасиловал? — Нет. Только трусики порвал и сарафан. Я успела убежать. — Ты совсем дурная ходить с незнакомцами на свидания? — Я не думала, что он… он… — Успокойся. Выпей ещё. И сам выпиваю вместе с ней. Трусики порвал… *** Я накрываю её пледом у себя в комнате. У Вадика сейчас незапланированный ремонт после того случая с гарнитуром, а мои руки всё никак не доходят, чтоб починить. Сам Вадик пока спит в гостинной, но сегодня там у нас гульман, поэтому я и отправил его к другу. — Только не рассказывай Вадику, — говорит мне, кутаясь по подбородок в одеяло. — Ты ж сама сюда к нему прибежала. — Я передумала… — Ладно, не скажу. Спи. Если хочешь, можешь ванную принять, отмыть кровь. Если что, в шкафу найдешь футболку, а то одежда вся грязная — Спасибо. — Если что, зови, мы будем внизу. — Ещё раз спасибо. С днём рождения. Счастья, любви выше облаков и море денег… — Ну да. Спасибо. Трусики... Так, Дмитрий, где там твои стриптизёрши? *** Сахарная девочка. Начнёшь согревать, а она только от одного взгляда растает; а прикоснешься — так вообще вспыхнет, как бенгальский огонь и заискрит, руки мои непослушные обожжет. А я не люблю сахар, понимаете? Приторный слишком. Я с перчинкой люблю. К двум ночи к нам со своими подругами заваливается моя пьяная бабёнка по имени Люда. Лезет обниматься и целоваться. Я наливаю ей остатки шампанского. — Мась, ты всё выпил? Ну я же проси-и-ила… — Прости, хочешь водки? — Ну, ладно, чё уж. Сегодня я бармен местного разлива, спаивающий дам и маленьких глупых девочек. Ближе к утру все разбредаются по домам. Люда настаивает остаться у меня. Я не против, поэтому под жаркие поцелуи и стоны мы врываемся в мою спальню. Девушка извивается своим телом по мне змеёй и льнёт всё ближе, подталкивая к кровати. А когда я в кромешной темноте роняю её на черные простыни, раздаётся крик. Чёрт, Ляля… — Ай, — говорит она, пытаясь скинуть с себя пьяное тело Люды. — Ч-чёрт, малыш, я забыл, — говорю Люде. — Сегодня не получится, я вызову такси. — Это чо за блядина?! — вежливо вопрошает Люда. — Это Ляля… — Какая, нахуй, Ляля? Ты кто, сука? — скидывает одеяло с девчонки. От неожиданности действий моя футболка на ней задирается, оголяя место, где должны быть те самые порванные трусики. Но их, к сожалению, на ней нет… — Да хватит уже обзываться! — пищит Ляля. — Я подруга Вадима. — А-а, Вадьки? — вроде как понимающе отвечает Люда. — А тут всё-таки чё забыла? — Эм, Люд, пойдём. Я тебе щас всё объясню. — Ну, давай объясни, педофил недоделанный, — и Люда покидает спальню, подначиваемая моей рукой в спину, чтоб пошевеливалась. Нечего ей девчонку смущать. В гостинной придумываю на ходу лже-историю про то, что у Ляли сейчас сложный жизненный период. И на одну ночь ей нужно перекантоваться у нас. — А что же Вадим её не пасёт? — Ему зачем-то срочно нужно было ехать на подмогу к другу. Стычка какая-то. Ну, малолетство, стенка на стенку. Бойни за девушку, первая любовь, всякое такое. Понимаешь. — Ну, ладно. Ты тогда извинись там перед ней за меня. — Сама завтра извинишься. — Ты ж такси хотел вызывать? — приподнимает бровь. — Передумал. Здесь спать будем. Уехать всегда успеешь, — говорю, тыкаясь носом в девичью шею. На самом деле, лгу даже себе — просто не хочу оставаться после всего увиденного, обнаженного, с Лялей в одном доме вдвоём. Обнажённые бедра фарфоровой куколки… *** Наутро просыпаюсь от запаха чего-то сгоревшего. Распахиваю глаза. Башка болит, похмелье… Люда тоже просыпается рядом. Бреду в трусах на кухню. Картина маслом «Ляля и сгоревшие яйца». Она стоит в моей футболке и кашеварит. Коленки ободранные и тощие, а грудь-то, всё-таки, подросшая — полная единичка прорисовывается по силуэту в ракурсе сбоку. Завтрак для меня и моей девушки. Мило. Я стою в проходе, мимо проходит Люда. Заглядывает в сковороду, втягивает запах. Поворачивается к рядом стоящей девчонке. — Люда… — тихо проговаривает девчонка. — Да, а ты. Ляля? — Я Ляля, а у Вас имя какое-то несовременное… — Дим? — смотрит на меня Люда многозначительно, а я и не знаю что сказать — Ляля впервые на моем веку вздумала огрызаться. — Я просто хотела извиниться за вчера. — Ладно, — говорит Ляля и поворачивается к плите. — Ну ладно, девчонки, вы тут сплетничайте, а я покурить, — говорю и сваливаю от греха подальше. Хоть бы волосы друг другу не повыдирали. Ну, Ляля! Характер вдруг прорезался, иш ты. А потом, наедине, Ляля мне сказала: — Она тебе не нужна. Брось её. И пепел от сигареты грохнулся на холодный кафель балкона. *** Для её матери мы придумали такое алиби: Вадик учил её кататься на роликах, и поэтому она всё себе расшибла. У Вадика как раз завалялись в гараже стогодовалые ролики; он давно из них вырос, а вот Ляле они были как раз по размеру. Мы даже «сторис» в инстаграме запилили для верности. А после я отвёз Лялю домой и решил, что хватит с меня детских траблов, пора и поработать, да своей жизнью заняться. А малышня пусть развлекается себе. Я снова скрылся в тени и просто наблюдал за Лялей через её онлайн-писанину, на всякий случай, если какие-нибудь Валеры объявятся. И с каждым днём эта писанина меня пугала всё больше и больше. «Дима оказался хорошим. Он мне очень помог, за что я безмерно ему благодарна. И телефон починил тогда… хоть и покричал, но не по-настоящему злился, я видела по глазам. Он мне как старший брат.» Дима — это уже не Дмитрий, это иное. Прогресс. Старший брат — это тоже хорошо, верный выбор отношений. Читаем дальше: «Вадим так и не писал мне. А Юля сказала, что они теперь встречаются. Ну и пусть! Всё равно я Вадика не любила, хоть и жалко, что теперь мне не с кем гулять… Через 5 дней день рождения, а мне даже позвать некого» Дела-а… Ляльку кинули все, да ещё и чуть не растлили малолетку. Валера… А через несколько дней натыкаюсь на: «Хочу увидеть Диму. Кто бы мог подумать, что он окажется единственным, с кем я захочу поделиться всем, что болит… Но я не могу ему написать или позвонить. Зачем ему такая мелкота, как я? У него вон Люды всякие с древними именами и татушками на поясницах. Они же типа крутые и как это… сексуальные. А у меня… ни кожи, ни рожи, — это он мне как-то сказал так» И после этой записи мне стали постоянно все ночи напролёт сниться лялины голые бёдра и выпирающие из-под чёрной футболки мелкие соски. Ну и блядство! Какого чёрта? *** Вадик на день рождения квадрокоптер хочет, и большего ему не надо. Ляля мечтает посетить контактный зоопарк и раздарить заключённым там животным свою необъятную детскую любовь. А я хочу трахнуть Лялю. Но везу её в 9 утра воскресенья с дикого похмелья в зоопарк. Ляля мотает зажившей коленкой в предвкушении. Веду её внутрь здания. — С днём рождения, кроха! — специально весь день подбираю подобные синонимы «малышка», «кроха», «мелкота». И мы шатаемся от локации к локации, от животного к животному. Шиншиллы, обезьяны, куницы и прочая милота. Маленькая Ляли. Тискает очередную животинку и смеётся заливисто, когда крошечная ласка размером с ладонь начинает тыкаться ей в шею, а Ляля кричит «ай, щекотно». В общем, на день рождения Ляли так и не пришла ни одна подруга. А Вадик бросил Ляльку и дружит теперь с бывшей лялиной лучшей подругой. Поэтому я с цветами, сахарной ватой и коробкой конфет с ликёром (на 15 лет можно позволить такое бухалово) обиваю пороги отчего дома Ляли вечером того же дня. Под сердитым взглядом «что этому взрослому дядьке надо от моей дочери?!» прохожу в комнату девочки. И мы весь вечер под конфеты с ликёром смотрим ужастики. Её слегка ведёт от градуса. Я замечаю, что её будоражат кровавые сцены и насилие. Сахарная девочка с перчинкой — несовместимо и нелепо; невкусно, наверное. Но её явно возбуждают сцены убийств. Она ставит третий по счёту фильм из мохнатого 2007 года под названием «Паранойя» с Шайа Лабаф и говорит: — Митя, спасибо тебе! — и меня всего передёргивает от этого её «Митя» и мурашки пытаются выбраться сквозь поры кожи. И тянется поцеловать меня в щёку, но я смазываю её поцелуй со своей щеки на губы. И она замирает. Я не хочу шокировать её более этого, поэтому отстраняюсь: — А то бы проревела всю ночь в подушку, что все тебя бросили? — усмехаюсь в пижаму с оленем. И сам я, как он — розовый олень, вообразивший себе, что этот мир такой же радужный и сахарный, как её розовая комната. Ещё эти простыни с ромашками. Ебучий ты стыд… завтра напьюсь до смерти — никто не найдёт. Смотрим фильм дальше. И на моменте, где от маньяка-убийцы по всему дому начинает бегать голая девушка, которую он выбрал себе в жертвы, я замечаю, что под розовым оленем четко начинают прорисовываться бусинки сосков. Хорошая, милая девочка, значит, с розовыми мыслями? И нецелованная ни разу, поди? Она заворожённо следит за сменяющимися кадрами в ноутбуке, а я не могу оторвать взгляд от её груди под майкой. Ляля удобно устроилась головой на моём плече и перекинула руку через мою талию. Как плюшевого мишку обняла. Так и хочется разбить все её романтические представления об отношениях между взрослым мальчиком типа меня и маленькой девочкой типа неё. Она же влюбилась в меня, а я и рад! Это не вшивая любовь ради моих бабок от Люды. Это настоящие страдания и прозрачные слёзы в подушку по ночам от невозможности заполучить именно меня! Маленькая наивная Ляли. Мало тебе было урока от Валеры? Мало тебе было, что он всё-таки не выебал тебя на обочине тем вечером? Мало? А сейчас лежишь спокойно себе под бочком половозрелого парня и смеешь при нём показывать своё возбуждение от кадров насилия? Ляли, неужели, ты тогда соврала мне и опухшие губы лживо от обиды кусала, что тебя чуть чести не лишили? Ты мне лгала и притворялась, Лали, когда сарафан и одеяло повыше задирала, застенчиво пряча грудь в белоснежном лифчике? Ты, сука, умело играла со взрослыми дяденьками на их совести? Ты хотела, чтобы взрослый Валера на машине и взрослый старший брат твоего дружка Вадика, почувствовали укол совести за мысли о растлении малолетней? Ты хотела чтоб тебя трахнули под топящее бесконечное чувство вины? Ты же наверняка знаешь, что являешься привлекательной мелкой замухрышкой. Дрянь, Лали, какая же ты дрянь, Ляля. — Я домой, — подрываюсь с кровати и хватаю рюкзак. — Но Митя… — встаёт за мной тут же девчонка. — Что Митя?! — таращу на неё дышащие гневом зрачки. Она аж присядает обратно на кровать. — Что ты хочешь от меня? Чтобы я трахнул тебя здесь? И чтобы потом, когда я тебя опрокинул, ты бы резала себе вены и рыдала в подушку от жалости к себе? Нахуй мне нужны эти проблемы? Нахуя, скажи, Лялечка? — Прости… Я не думала, что так получится. — Ты решила, что если я пару раз оказал тебе услугу, то я теперь твой ёбаный герой? — Нет, но… — Ляля… Ляля поворачивается ко мне лицом и смотрит такими до невозможности влюбленными глазами, что аж в сердце щемит. И, как будто боится передумать, резко врезается мне в губы. Теперь замираю я. Сука, разозлила до чёрта. Сама напросилась. Накидываюсь на неё. Грубо лапаю за все выступающие и не очень части тела. Обнаглевшая дохуя. Кошку мартовскую она из себя воображает. Дрянь! И чтоб ты знала, я трахну тебя не под чувством стыда и укора совести, а с дикой ненавистью и отвращением к тебе. Ты меня разочаровала, невинное дитя, очень разочаровала! Я тебе искренне верил, я так глубоко любил твою чистоту и невинность. Ляля неумело отвечает на поцелуй и боязно тянется к вязкам моих спортивных штанов. Плохо, Ляля, очень плохо, неумело; на троечку. Что как неживая?! Давай, смелее, распускай руки и бери в рот, а там я тебя уже научу, как приятнее — мне не трудно. Сам спускаю штаны, вынимая член. Беру девичью руку в свою ладонь и указываю, как правильно нужно обращаться с прибором. Вот так. Аккуратнее. Не спеша. Во-от. Умеешь же, а целкой притворялась. Оттопыриваю пижамную майку на тоненьких бретельках, спускаю к талии. Знакомлюсь с ранее не представленными видами. Хорошо. Не слишком порочно. Небольшая, аккуратная грудь. Эстетично. Вполне себе заводит! Руки разбредаются по разным сторонам, разделяются — левая на грудь, правая под шортики. Работают не сообща и по отдельности, боятся не успеть всё прощупать и вдоволь насладиться. Резко и необдуманно ввожу внутрь два пальца. Сука, еле-еле идёт. — А-ай, больно! — всхлипывает мне в щёку. У меня на лбу аж пот от напряжения проступил. Я даже не хочу стараться для неё! Только не для неё, когда она меня так сильно наебала. — Тебе же нравится. Не хныкай, — утираю языком слёзы, ещё более яростней орудуя пальцами внутри неё. — Ты же не прочь была подрочить на мою фотку тёмной ночью, пока строгая маменька спит и ни сном, ни духом о чём мечтает её маленькая отличница-дочурка? Хочешь? — Что? — Кро-ови, Лялечка, много крови. Хочешь, чтобы я порвал тебя? Хочешь? — яростно таращу её бешеным взглядом, отталкивая от себя. Даю ей и себе последнюю попытку закончить начатое прямо сейчас, пока не зашло до необратимого. Очнись, ты же ангелочек! Хватит лапать за непристойные места взрослого дяденьку. Прекрати! — Ты сделаешь мне больно? — смотрит на меня строго, но не отстраняется, не боится. — Я могу и не больно. Но не буду. А знаешь почему? — Потому что я тебе не нравлюсь? Ты на меня зол. — О-очень, Ляля, зол. — Но… почему? — Ты маленькая врунья. Шкодливая сучка! — и ещё глубже ввожу в неё уже три пальца. Она плачет, но молчит, кусая себя за ладонь. Порвал! Блядь, я реально порвал её одними лишь пальцами! Не было Валеры. Правда, сбежала тогда от него. Чё-ё-ёрт… За дверью шебуршат. — Лялечка, может, уже спать пора? Твой друг ещё не уходит? Ляля сквозь пелену слёз всматривается в мои зрачки. Ей… страшно? — Сейчас, мам, пять минут, и Дима уходит. Я провожу его. — Хорошо, я пойду тогда спать. — Спокойной ночи, мамочка… — Сладких снов. Сладких… снов… мамочка. Она хватает мою руку и впивается в неё острыми ногтями. Царапает до крови, оттаскивая от себя, вынимая пальцы из теплоты. Потом ими же впивается мне в шею и начинает раздирать, оставляя шмотки крови и содранной кожи. Я ахуевающий, со спущенными штанами просто наблюдаю за молчаливой, но многообещающей истерикой. Второй рукой принимается царапать мне щеку, а после и вовсе хватает за член и выворачивает его так, что аж искры из глаз от боли вываливаются. Су-у-ука! Больно… После поднимается, поправляет горделиво майку и говорит: — До свидания. — Прощай, Ляля. Взрослей. — Пошёл к черту. На хуй. Вот! — На хуй твоя жопа хороша. Я б пошёл… да очередь твоя. Лали. Прощай. И выхожу нахуй из этого пристанища ада. Нахуй, нахуй, нахуй. Никогда больше. Ни ногой! Попутал чёрт, дьявол побери. Я ебанулся. Натуральным образом ебанулся! Из-за малолетней девчонки. Она меня чуть до тюрьмы не довела! Она же может завтра пойти и заяву на меня накатать. Господь всемогущий!.. *** Через 3 недели я, изнемогающий от недостатка вежливо подаренных мне Лялей истерических и кровавых эмоций, смешанных с эротическим подтекстом, пьяный приползаю на порог лялиного дома. Я не знаю, что тогда произошло. Но лучше мне не стало ни на следующий день, ни через день, ни через неделю, две. Люда и прочие шалавы мимолётно и строем пошли от меня нахуй. Это я их туда послал. Я даже после произошедшего Люду связывал, душил и грубо, до синяков, мацал во время секса. Но мне не вставляло! Вообще ни капли не вышло из меня при виде её исполосованных мною синяков на грудях. Я пизданулся! Я окончательно признал за неполный месяц, что эта девчонка превратила меня в аморала, педофила, абьюзера и настоящего маньяка! Я хочу, блять, её убить! И только это меня по-натуральному возбуждает! Аж до лиловых яиц, которые сейчас буквально взорвутся. И сейчас я заблюю собственной спермой всё её крыльцо дома! У меня, блять, спермотоксикоз и запой, как у зелёного подростка. Я потерял себя. Я оставил разумную часть себя на тех самых простынях с ромашками, на её ободранных коленях и расковыренной мною промежности. Она ведьма! Она всего меня у меня забрала и оставила погибать! Благо, родители вернулись и Вадик не видит, до какой ручки меня эта блядина довела. Кто бы мог подумать! — Ляля!!! — ору в три ночи, еле держась на ногах. — Ляля, блядь!!! Выходи!!! Окно верхнего второго этажа распахивается и долгожданная Ляля говорит мне: — Заткни свой поганый рот — мать с бабкой разбудишь! Щас спущусь. Ля, нихуанхэ! Вот это говор. Как мы заговорили! Выпорю за такие слова! Пока она собирается, я срочно вызываю такси. Увезу её отсюда. Завтра мать родная не узнает. Убью, к хуям. Убер висит на вызове. — Ты чего тут забыл? — ТЫ? А где же вежливое Вы, Дмитрий, дядя Дима?! — Не заслуживаешь ты такого обращения. — Ах, так. Ну ок. Беру её под жопу и закидываю на плечо. Везу к себе домой. Не в родительский, а на свою квартиру. — Ты любишь цирковые представления? — спрашиваю её, затыкая рот, чтоб водитель не заподозрил чего. Девка неразборчиво мычит в ответ. — Любишь. А участвовать в них? Как тебе кровавая акробатика? Звучит круто? — опять мычит. Не особо разговорчивая она что-то сегодня. — Пьяные женщины, — успокаиваю водилу. — Истеричка, нарывается, — пожимаю плечами. *** Заходим в квартиру. И, на моё удивление, она успокаивается. Говорит мне: — Налей мне выпить. Выпью я, после выпьешь ты. И продолжим. Удивила! — Окей. Как скажешь, Ляленька. — Ольга Андреевна! — поправляет. Бредем с ней к бару. Долго выбираем, на чём остановиться, чтобы заправиться для смелости. — Вот. Смотри, — показываю ей на среднюю полку, — Макаллан ин Лалик. Самое дорогое виски в мире. И по названию подходит, Лалик. Подарили вместо премии за ахуенный проект 5 лет назад, в мои далёкие 18 лет. Как тебе? Хотел на тридцатник открыть и пригубить, но ради тебя… пожертвую, скажу честно. — Сколько стоит? — Ах, ты меркантильная мразь. Всего месяц не виделись, а уже вон как заговорили. — Так сколько? — Ща погуглим. И мы полезли с ней инет, молчаливо юзать инфу. — Пол ляма долларов, Ляля! Пол ляма я сейчас отдам тебе, — беру бутылку и вкладываю в её руку, — На, держи. Ляля крутит в руках графин с высокоградусной жидкостью. — Оправданный подкуп? — Сойдёт, — говорит. — Разливай. Подрываюсь, перепрыгивая через диван, к стопкам на кухне. Разливаю 8 штук. — Музыку включи, — командует мне. — Постпанк сойдёт? — Да. Круто. Врубаю группу Furniture. Берём первую стопку: — Лялечка, будь готова. За смелость! — поднимаю первую рюмку. — Будет больно. За отвагу! — вторая стопка. — Будет больно, — говорит Ляля. — Я тебя в аду сгнию, — поднимает и опрокидывает третью. — Четвёртую на брудершафт! — поднимаю; скрещиваем руки. — Ага, через поцелуй, — уточняет и целует меня. — Хуй ты меня купишь, Дима. А после… удар в затылок. Очнулся. Гипс. Она уебала меня тяжёлой бутылкой и убежала! ***3 года спустя*** После того ебанутого вечера я уехал из города. Квартиру продал, махнул родителям и брату рукой, да пожелал всего самого хорошего. Уехал подальше. Забывать произошедшее. И со временем обжился, забылся. Женился даже. Вон беременная ходит. И имя по-прежнему старомодное — Лариса. Но зато, какие формы! Даже Люда обзавидуется, не то что какая-то там Ляля. Брательнику стукнуло 18, а я вынужден вернуться в город. Вы не поверите — он опорочил нашу фамилию свадьбой по залёту! Пиздец, что ещё сказать. И нет, это не Ляля. И не Юля. А какая-то Олеся. Вы не поверите, но у меня создаётся такое ощущение, что кто-то проклял меня на праздничные дни, именуемые «День Рождения». Потому что всё самое тёмное, плохое и яркое связано именно с чьим-то др. Вот и получилось так, что Вадькина свадьба выпала на её день рождения. И снова цветущий май. И снова этот грёбаный город, пусть он провалится к херам вместе с его жителями. — За жениха и невесту! — орут из-под столов, и я молчаливо опрокидываю рюмашку. Разливаем по стаканам снова. Лариса уехала в дом моих родителей после 10, сказала, что ей дурно под громкой музыкой. Ну, дурно, так дурно. Мне-то нет, правда ведь? Поэтому я остаюсь. По-моему, я надрался. Надо трезветь! На улице как назло всему празднику дождь проливной. Выхожу без пиджака, в одной рубашке на улицу. Надо освежиться. Я же не какая-то свинья нажираться и обблёвывать всё вокруг. Закуриваю сигарету, пока зажигалку не намочило. — Дим, дай прикурить, — слышу знакомый голос. Оборачиваюсь непонятливо вокруг своей оси. — Вадик, под лестницей. А ты чего тут делаешь? — спрашиваю. — Жених недоделанный. Тоска, что ли, накатила? Так сам же хотел. — Хотел. Да перехотел. — Что это так? Что случилось с братишкой? — подсаживаюсь на парапет рядом с ним, тяну пачку сигарет. — Люда звонила. — Та-ак. и что? — Ты вот, например, знал, что твоя бывшая с Лялей теперь лучшие подружки? Да, я знаю эту канитель, но отвечаю: — Нет. Серьёзно?! — Ага. Люда написала, что Лялька спивается сегодня в «Арматуре». (название клуба) — Та-ак. И что? Ляля же была сто лет назад. Ты ж сам её послал. — А вдруг она из-за меня стала такой? — Какой такой? — хмурюсь. — А, не важно. — Так если не важно, чё ты убиваешься теперь? У тебя вон жёнушка-красотка. К чему сейчас эти разговоры тогда? — Не знаю. Я обидел её очень сильно в тот раз. Я тоже, если честно. — Мне стыдно. Я виноват. Понимаю. Но говорю: — Вадим, всё это было сто лет назад и мхом столетним поросло. — Дим, ты не понимаешь. Если ты увидишь Лялю — не узнаешь. Смотрю на часы — одиннадцать вечера. Через полчаса Ляля ровно 18 лет назад появится на свет. — Да хуй бы остался с этой Лялей, что ты к ней прилип, как банный лист? Чего ты здесь киснешь? Иди вон лучше, у тебя сейчас танец молодых через 5 минут, а ты тут ерундой занимаешься. Ну-ка пошёл отсюда! — Ты прав. Пойду. Вспять не повернуть всё равно. — Во-от. Верно всё говоришь! Брат уходит, а я, неспеша затягиваясь сигаретой, открываю приложение такси. Арматура, говоришь… *** Моя глубокоуважаемая Ларисочка спит и видит десятый сон, а может в схватках рожает — девятый месяц всё-таки уже, пора, — а я ослеплён стробами местного ВИП-клуба. Второсортная девчонка из бедной неполноценной семьи, как только доступ в этот блядюшник получила? Люда подсобила? Наверняка. Музыка долбит, все веселятся. Лица какие-то знакомые все, из далёкого прошлого. Неужто забронировала целый клуб на себя, любимую? Козырно! Протискиваюсь сквозь пьяную и обдолбанную толпу в поисках либо Люды, либо, конечно же, Ляли. И как было не заметить этот громадный разноцветный колпак на её глупой башке? Кстати, волосы теперь ярко-фиолетовые, перекрасила. В губе пирсинг. Вся такая… отвязная, что ли или как это называется? В общем, крутая вся из себя и сама не своя. Вадик был прав. Девочка бабл гам теперь пьяная девочка софт-гранж. Вот что бывает с маленькой дурочкой, которую по своей прихоти недо-трахнул взрослый дяденька. Зря я тогда уехал, короче. Меня не Лялечка встречает, а Ольга Андреевна. И бланш на скуле сверкает, ладно хоть не под глазом. И она замечает меня из первых. Демонстративно разворачивается и поднимается по крутой осевой лестнице на второй этаж. Не оборачивается, но явно отводит меня ото всех. Как же ты изменилась, Лялечка. Как же… аж в горле ком встал. Каблуки выше стриптизных, юбка короче проститутской. Кла-а-асс. Моя работа! Горжусь. Сползла ниже некуда, пробила-таки второе дно? Она делает вид, что никаких обиняков и всё у неё, как у крутых девчонок из фильмов про американских подростков «ok». Она с интересом разглядывает моё наверняка ошалевшее лицо и улыбается. Подходит ближе на пару шагов и задирает свою чёрную майку. А лифчика нет. — А я соски проколола. Круто? Нравится? Возбуждает? — Задиристо… мило. — Мило? — берёт открытое шампанское со стола и выливает на грудь. — Выпьешь? За моё здоровье и долгожданное 18-летие. Ты же ждал его, Митя? И титановая бусинка от штанги с соска мне игриво мигает, отражая гирляндный свет. — Косяк? — поднимает вверх бровь, тянет самокрутку. Заливисто смеюсь. Как же хороша! Настоящая первосортная блядина, воистину! — Как твои дела? — улыбается заигрывающе. — Всё ещё дышишь? Свободно и полной грудью? Мой невинный ангел пал. Зато лютая ярость моего внутреннего демона поднялась в штанах. Я не могу ей отказать. И она оценивающе, а после одобряюще оглядывает мою своеобразную безотказность. — Убей меня, — говорит она. — Добей. Покажи всё своё больное ко мне влечение. Продемонстрируй. Она достаёт из кармана лезвие. И ведёт им по молочной коже под ключицей. Неглубоко, но чувственно — сама себя боится, пока режет. Струя крови заманчиво стекает по груди. — Давай, пока тёплая. — Ты блядских дневников вампира насмотрелась? Нет, не так. На самом деле, мы сразу поехали к ней домой. Её дом пуст — ни матери, ни бабки. Я прохожу в её когда-то розовую, а теперь чёрную, комнату. И вот тогда она ведёт лезвием по моей и своей коже: — Ляля хочет крови, — говорю. — Ляля хочет красного пьянящего вина с 27-летней выдержкой. — И режет мне подбородок, захватывая лезвием нижнюю губу. После вспарывает свою верхнюю губу и нежно засасывает мою нижнюю. — Станем единокровными. Поклянёмся друг другу в верности. Я забуду твои ошибки. Ты не станешь копать про мои во время своего отсутствия, окей? Ты же верный партнёр? Ты. никогда. не. променивал. меня. на. тех. сук? Люд? Ларис? Прочих? — Никогда, Ляля. — Мы в одной связке. Умру я — умрешь ты. И у меня преимущество принимать решения — лезвие в моей руке, и я тебе его не отдам. И в тот последний вечер я села в твою машину. Ты был трезв. И мы поехали домой. Никто. никого. не бросал. Никто. никому. не мстил. Я беру в руки фарфоровую хрупкую куколку. — Выкинь её; можешь забрать себе. Дефектная кукла. Она была полноценной до твоего первого сюда прихода. Понимаешь? Во время моего 2-летнего отсутствия она продолжала вести дневник. Мать выгнала её, ведь она посрамила фамилию их семьи. Жила в общаге. Хватала мимолетные деньги — сдача крови, подработки, даже металлолом воровала и сдавала. Сдавала всё, что можно было потом обналичить в банке. А потом бабка умерла. Мать от своеобразного нового образа жизни своей дочери с катушек съехала и в психушку переехала. Хата осталась за ней. И ещё имела беспорядочные половые связи. Много. Очень много. Я чуть с катушек не съехал, пока читал. С каждым разом становилось больно. Такая тупая боль, без определения места локализации. Она ноет, но где именно — не расскажу; не расскажу — не вылечат. Я вспарываю лезвием её шею. А она заливисто смеётся, оседая на пол, хватаясь за мои ноги и истекая кровью. — А сейчас представь, что мы находимся в альтернативной реальности, в которой мы с тобой изначально приняли правильное решение, пошли по дороге мазохистов и вовремя успели смекнуть, что нам обоим с тобой это нравится. Представил? — спрашивает она снизу, обнимая меня за колени, сверкая белоснежными зубами и металлическим лезвием. — Представил. — С данной секунды мы живём в этой альтернативной вселенной. Теория мультивселенной. — Слышал. — И среди этих бесконечных альтернативных концовок реально существующей является только одна — та, в которой я, обнимая тебя за ноги и истекающая кровью, клянусь тебе в любви, прошу меня трахнуть. А ты беззаботно оставляешь синяки на моём теле, возбуждаясь от этого и поздравляешь меня с днем рождения. — Одиннадцать двадцать девять. С Днём Рождения, Ляля. — Спасибо, Митя. Чай будешь? Или сразу к делу?..