Веснушки

Тодороки не тот человек, который будет признаваться первым, и он не тот человек, который решиться на это. Эти мысли угнетали со временем, ему было страшно, что этот самый человек в которого он влюблён отвергнет его. Вы скорее всего спросите, а с чего все началось? А ответ будет прост: со взглядов; частых «дружеских» прогулок; несколько сообщений в день; обсуждения Всемогущего и остальные гипотезы. Вроде бы список не такой уж и огромный, но для Шото это самое лучшее, что могло произойти в его жизни. Этого хватало для того, чтобы на душе веяло не холодом, а теплом. Остальные стали удивляться переменам самого юноши, ведь если такое происходит — жди бурю. По крайней мере так было с Бакуго, который вдруг неожиданно стал встречаться с Киришимой. Шото нравилось все, начиная с очень красивых изумрудных глаз; таким же цветом, его шелковистые волосы, отдающие изумрудом; его веснушки, что так красиво усыпано лежат на лице; а какое у него тело, это явно другой разговор, который продолжал бы Тодороки до самых неприличных мест. Но он боялся, боялся этим признанием разрушить такову их дружбу, это было с одной стороны неправильно — таить в себе такое, неуважительно по отношению к Изуку. Хотелось рассказать все, что он чувствует по сей день, но нельзя. Шото попросту не может рассказать это, но и молчать это выше его сил. Он молчит уже 2 года, скоро они выпустятся, а дальше — только взрослая жизнь. Третий курс последний, они хоть и юные, но такие сильные и лучшее поколение, как им говорят все учителя. Но ему все равно на то, что он станет лучшим героем — только по словам отца. Тодороки хочет избавиться от этих чувств, но и он не может этого сделать довольно долго. Не по наслышке, Шото узнал, что Урарака и Изуку встречаются. Все верно, Тодороки догадывался, что Мидория натурал, в принципе это доставало некую боль в груди. Такому юному и разбитому герою в прах, сложно принимать такие обороты. Это словно нож в спину. После стольких намеков, хоть не больших, но достаточно прямых. Столько касаний и ласковых, по его мнению, пожеланий спокойной ночи, было недостаточно. Фиолетовые сердечки которые он слал, Изуку воспринимал всегда «по-дружески». Бывало и так, что сердца сменялись как погода, то красные, словно дождь и ясная любовь, то оранжевые, в осенний ветер и прохладу. То желтые, в зиму, когда снег блестит на солнце, сменяясь цветом. Этого тоже было недостаточно. Каждый урок перетекал в самый настоящий ад, смотря как Изуку старательно пишет что-то в тетради, изредка отвечая на вопросы учителя. Это было неким спокойствием, пока он не слышит оповещение, а точнее звонок. Видя интересную картину: Как Урарака подходит к нему сзади, облокачивается, целует в зеленую макушку и улыбаясь уходила. Это очень раздражало, хотелось быть вместо нее, трогать Мидорию, шутить на разные темы и вообще говорить, как он его любит. Это только в его мечтах и мокрых снах. Ему нравились эти шрамы на руках, то, как они эстетично смотрелись на нем, это было просто отвал всего. Тодороки было сложно контролировать себя, искорки огня сами выходили и он, по началу, немного дымился. Было сложно удерживать злость на самого себя, эти выходки иногда пугали Изуку и на этих моментах, Шото давал себе жесткие пощечины по лицу. В его мыслях, он был счастлив рядом с Мидорией, но только это счастье всегда обламовалось, либо Изуку заканчивал жизнь самоубийством, либо просто уходил, не сказав никаких слов на прощанье. Это убивало, как морально, так и физически. Вы не поверите, но Тодороки плакал, пусть это и некрасиво с его стороны, но были на то причины. Слёзы все время обжигали лицо, и они же помогали успокоиться, такое чувство после них было, чувство «опустошенности». — Тодороки, все хорошо? — первое, что он увидел, когда вышел из своих заоблачных проблем — обеспокоенное лицо Мидории. Ну конечно же он в полном, мать твою, порядке. Шото больно смотреть на то, как Изуку через силу хочет узнать все ли нормально, но это в итоге у него не получается. И он садиться напротив, глядя серьезным лицом на самого Тодороки. Самому же Шото хочется собрать свои вещи, да свалить обратно в общагу, в свою комнату, чтобы вновь погрузиться в свои фантазии. Но ему не дают этого сделать глаза напротив, такие красивые, изумрудные, в которых он готов тонуть вечно. — Все в полном порядке, можешь забить, — Тодороки отвечает грубо, повышая свой голос, тем самым испугав Изуку. Ему становиться до чертиков ужасно от самого себя и он, под испуганным взглядом, быстро собирает вещи, не желая слушать его дальше. Это тоже самое, что проверять себя на прочность. Эти ножи, которые он кидает каждый день в себя, они уже везде где только можно: в голове; на руках; в ногах; и главное — в сердце. Это чертовски больно в душе, а душа, собственно, медленно, но умирает. Слова путались между собой, совесть мучала и требовала извинений к этому мальчишке. Но Тодороки молча ушел от туда, молча ушел не сказав никаких слов, молча зашел в свою комнату и больше не выходил из нее. Некоторые пытались достучаться, но все было безуспешно. Тодороки был в глубокой депрессии, ему было больно от своих же слов, которые он тогда сказал Изуку. Шото не хотелось вспоминать их, но совесть мучала, она медленно убивала. Хотелось просто провалиться под землю, понять, каково это — знать, что ты умер. Не то, чтобы юноша думал только о суициде, нет. Это сложно описать словами, ему было настолько больно, что не хотелось существовать и дальше. Огонёк в его сердце погас. Снова скучные дни, некоторые волновались довольно долгое время: нормально ли все; почему не приходил столько дней; и самое последнее, что ничуть не разочаровало Шото. Изуку перестал с ним общаться, не здоровался, ничего. Словно они не знакомые люди, это Тодороки оценил как только пришел. Наконец ему не придется вновь смотреть на этих двух дятлов, не придется ревновать и долго психовать по этому поводу. Наконец он свободен, больше не находясь в оковах вечной невзаимной любви. То, что происходит сейчас Шото нравится больше, чем было до этого. Его не трогают, не зовут. Он свободный человек, который сломался. Никто не узнает об этом, ведь, холодный снаружи, но теплый внутри, который нуждался в ласке, никогда не проявит каких-либо эмоций. Очередной урок заканчивался очередным концом, это уже не тревожило, или же пугало. Своеобразные поступки давно перекрыли дорогу чувствам, это как водитель сбил человека на пешеходе. Также с ним. Звонок никогда не приносил приятных эмоций, больно ощущать в себе холод, но и эта же боль мгновенно забывается. Сейчас остались только он и Мидория. Шото не слушал, что он там сказал своей возлюбленной, но догадывался. Его это ни чуточку не тревожило, ему все равно на всех и вся. Кроме своей матери и братьев и сестры. Это сейчас никак не волновало, ибо уже давно был поставлен крест на это все. — Постой, — говорит ему тот человек, который сломал его насквозь, который смог разрушить его мир, вселенную и планету. Это тоже самое, что умереть дважды, но умерший — уже не умрет. Это сложно объяснить, но сказать напрямую легче простого. Такие перемены ломали, а может и чинили мертвый рассудок. Шото хочется ответить холодно, хладнокровно, грубо и повышено. Но ему не позволяет сделать это совесть. Она давно положила на него глаз, еще с тех пор, как Тодороки сломался, ответив настолько грубо своему «другу». Его не волнует какой жопой Изуку начнет извиняться за свое поведение, начнет вновь говорить про отца, который вообще никакой жопой тут не замешан. Такой уж Мидория, проблемный одноклассник. Который смог покорить его же сердце и тут же сломать. — Прости за мое поведение! Я вел себя неуважительно по отношению к тебе, это так некрасиво с моей стороны! Надеюсь, мы еще остались друзьями, эти слова как новый порез на его сердце, это как новый острый ножик режет его насквозь. Ему хочется послать Мидорию куда подальше, но совесть не даст сделать этого. Дышать становилось тяжело, ярость накапливалась, словно по времени, Тодороки молча смотрел на дрожащие руки. Он дрожит. Это что-то новенькое, вновь заговорить с тем, с кем хотелось сейчас обняться. Но этого не позволяют обиды. А Шото злопамятный человек. — Я прощаю тебя, — единственные слова которые смог произнести Тодороки Шото, перед тем как горестно заплакать, смотря на свои дрожащие руки.