Зимний день.

День… Холодное солнце сияет в голубых небесах огромным белым шаром, что освещал прекрасный город — Петербург. На крышах, дороге и замёрзшей Неве лежал искрящийся снег… Только вот мальчик, о котором пойдёт сегодня речь, не видел всего этого, а сидел в небольшой комнате, где-то два на два метра. Стены здесь были бело-синими, в вертикальную полоску, а пол из чёрного паркета. В комнате было небольшое квадратное деревянное окно, забитое высушенным мхом, бумагой, всем, что могло закрыть щели между стеклом и оконной рамой. Напротив подоконника стояла широкая лавка, где лежала старая подушка с сеном и сложенное в восемь раз одеяло. А слева от окна стояли небольшой стол и табуретка, сколоченные из поленьев, которые остались в дровнике. На столе, крышкой которого были четыре доски, стояла свечка, воск которой уже давно удерживал её на одной из досок, а рядом лежали две последние спички. За подобным столом сидел ребёнок, лет семи. Одет он был в старую, месяцами не видевшую мыла и воды, рубаху, которая скрылась под серым овечьим свитером. Ноги закрывали старые, все в заплатках, чёрные штаны, доставшиеся ребёнку чёрт знает от кого. На ногах были валенки, честно украденные у напившегося извозчика, укравший их до этого у торговца. Голову закрывало подобие ушанки из кроличьих шкурок, правда настолько дырявое, что можно было без особых проблем использовать его как друшлаг. Лицо мальчика было красным, но над левым глазом были золотые серп и молот. Да, это никто иной, как СССР. Сын Российской Империи. Но почему же ребёнок императора живёт в таких крестьянских условиях? А всё просто. РИ навещал мальчика раз в пол года, если конечно вспоминал, что у него есть сын. Зачем Империи вспоминать о каком-то там мальчике сейчас, если он ему нужен почти перед самой смертью? Есть дела по важнее! Государственные, например! А ведь помимо них ещё столько всего! Надо же успеть за день поработать, с четырёх утра до трёх часов дня, пообедать, погулять три часа, поиграть в карты или шахматы с доверенным министром, поужинать, почитать, ответить на письма, помыться, снова поиграть в карты и лечь спать. И это не считая балов или праздников! Вот какой занятой человек! Поэтому юному Союзу ничего не оставалось, кроме как сидеть за столом и грустно поглядывать на свечку, держа голову на сложенных перед собой руках, разговаривая самим с собой. — Ну подумаешь… Занятой папа, вот поэтому и не навещает… Кто-то своих отцов никогда не видит… А я хотя бы раз в пол года… И всё потому что он… Ну это… Как его… Важный такой дядька, в сверкающем ведре и длинной тряпке ходит… И которого все боятся… Ещё богатый очень… А! Император! — наконец-то вспомнил Союз, даже не подозревая, что сверкающее ведро это бесценная корона, а длинная тряпка является дорогой мантией из горностая. В момент этого монолога, дверь медленно заскрипела, а в комнатушку зашла пожилая женщина, лет семидесяти. Старческие морщины давно испещерили её лицо, оставив на нём лишь некоторые его черты. Голубые глаза уже давно выцвели и ничего не видели, кроме тьмы, а редкие седые волосы едва ли выбивались из-под серого шерстяного платка. Потёртый и дырявый коричнево-серый полушубок, с кучей рубах под ним, скрывал тощее, высушенное временем, тело, а вернее кости, что обтянули кожей и по ошибке наделили душой. На ногах были старенькие валенки. Пройдя в комнату, бабушка промолвила своим скрежечущим и тихим голосом: — СССР… Ты здесь? — Да, я здесь. — в доказательство своих слов, мальчик подошёл к старушке, взяв её ладони в свои руки и аккуратно проведя ими по своему лицу. Увы, но няня Союза, как говорилось ранее, была слепа и часто ощупывала предмет, дабы понять, что это. — Тебе пора учиться. — коротко произносит она, нырнув рукой под свою шубу, доставая оттуда книгу, параллельно присаживаясь на лавочку и раскрывая старую азбуку на первой странице. СССР беспрекословно сел рядом, наблюдая, как старушка открывает книжку с выпуклым текстом, который мальчику предстоит читать. Однако… Ребёнок знал, что стоит задать бабушке правильные вопросы, как она тут же забудет про всё и начнёт рассказывать. — Фёкла, а в деревне детей в семье не любили? — спросил ребёнок, на что старуха тут же закрыла книгу, отложив её в сторону, медленно начав говорить, сложив свои костлявые пальцы на коленях. — В деревне, Совушка, нет понятия «люблю». Дал Бог ребёнка и хорошо… Дал двадцать четыре, тоже прекрасно. Однако бывало и так, что малого непутёвого выгнать могли. Коль летом, так он в лес идёт, да живёт там до зимы. А коль зима, так всё. К соседям иди, или помирай. Маленький Союз осторожно кивнул, резко задаваясь вопросом: «А папа меня любит?..» Действительно… Сам РИ жил при золоте и серебре, хоть и постоянно работал… Но были ведь редкие балы, праздники куда Империя мог взять своего сына, однако не делал этого, к тому же часто говоря: «Устал я. Сил моих больше нет, здоровье моё страдает от сих бесконечных приёмов и балов! Зачем мне сына на них брать? Только мешать будет…» — Союз знал эту фразу благодаря печнику, а ему рассказал лакей, лакею рассказал кучер, кучеру поварёнок, поварёнку кухарка, кухарке служанка, служанке камердинер, а он всё слышал стоя за стенкой лекарьской комнаты, где император говорил с медикусом. «Если папа от таких развлечений устаёт, то от меня наверное тоже… А если он меня казнит?!» — вдруг ужаснулся ребёнок, резко хватаясь за свою шею, уже представляя, как рассерженный очередной неудачей сына РИ замахивается острой саблей. Бр!!! «Надо бежать… Срочно бежать…» — начинает накручивать себя СССР, поглядывая на старенькую няню, которая читала небольшой текст, выведенный от руки. Тихонько встав с лавки, Союз медленными шажками начинает идти к двери, которая чуть приоткрыта. Проскользнув небольшую щель, ребёнок оказывается в огромном коридоре, в котором никого нет… Тишина и пустота… Идеальное время для побега…

***

Снег… Ужасно сильный, колючий, словно стая грозных коршунов, ведомая лишь ураганным ветром, пытается пролететь мимо тебя, как можно сильнее полоснув по лицу острыми когтями или клювом. Небеса заволокло облаками, от чего этот прекрасный день сделался пасмурным и серым… Посреди одинокого редкого леса стоял мальчишка. Вид его был не лучше чем во дворце. Всё те же валенки, заплаточные штаны, стёганая войлочная телогрейка, под которой скрылись старенький свитер и рубашка, а поверх всего этого великолепия тяжеленная медвежья шуба, защищавшая от ветра с морозом. Голову закрывала ушанка, с опущенными ушками, к тому же завязанными внизу. Лицо скрыто под деревянной дощечкой, с прорезями для глаз. Такое не хитрое приспособление помогало видеть в самую ужасную снежную бурю, защищая глаза от летящего снега. «Так… Я же видел на той карте, что где-то тут должна быть деревня!!!» — мысленно ругался мальчик, идя по колено в снегу. Всё дело было в карте. Ведь второпях убегая, мальчишка не забыл пробежать через коридор с картами, бегло бросив взгляд на одну из них, где изображался Петербург, со всеми его окрестностями. Совсем близко была небольшая захудалая деревенька… Однако там можно укрыться. Но скопления крестьян, вместе с избами, поблизости не наблюдалось, а меж тем вьюга, бившая со всех сторон, только усиливались, начиная грозно реветь, закрадываясь под тяжёлую одежду… А высокие древа только надменно смотрели на коченеющего ребёнка. «Ну всё… Умру…» — грустно подумал СССР, в очередной раз переставляя ногу, ожидая почувствовать крепкую почву под ступнёй… Однако тельце мальчишки почему-то проваливается вместе с ногой в странную пустоту под снегом. Союз пролетает совсем немного, падая на что-то большое, лохматое, пушистое, слыша тихое рычание и ощущая, как это нечто медленно переворачивается, оказываясь повёрнутым мордой к коммунистику. Огромная голова, с вытянутой вперёд мордой, тёмные глаза, которые сонно начали открываться… Бурая шкура… — Батюшки… Это же… Медведь… — испуганно пролепетал Союз, быстро бросив взгляд наверх, туда, где он совсем не давно стоял. Повернувшись к пробуждающемуся медведю спиной, резким толчком ног отрываясь от земли, вылетая на поверхность. Мальчишка слышал, как выл ветер, как рычит вьюга и как дышит звери позади, начиная выбираться из берлоги. «Ну всё… Конец… Как там папа говорил… «Отче наш» да?..» — подумал ребёнок, запустив в карман штанов свою маленькую ручку, к удивлению нащупывая там… Кусок засохшего мяса!!! Ай да заначка на чёрный день! «Он наверное голодный… Очень… Меня сожрёт… О! Я ему мясо брошу! Авось и не съест меня…» — подумал маленький Союз, резким движением вытаскивая мясо из кармана, тут же бросая перед едва державшимся на ногах зверем внушительный кусок мясца. Медведь-пестун недовольно поглядел на подачку от мальчишки, тут же посмотрев на него, видимо прикидывая в голове, кого лучше съесть. Жалкие триста грамм мяса, но которые ему дал этот человек, способный дать столько же в другой раз. Или сорок килограмм этого мальчишки, однако один раз. Может быть пестун попался умным, а может так сложилась судьба, но медвежонок спокойно взял еду со снега, тут же начиная её жевать и глотать, позднее поднимая взгляд на СССР, как бы говоря: «Веди меня, а то съем!»

***

— Так… Проходи, Иннокентий… — тихо говорил Союз, открывая дверцу своей комнаты, заводя в неё медведя, который деловито оглядел комнату на предмет чего-нибудь съедобного, пока детские ручки проталкивали его вглубь помещения. — Стой здесь и жди. — быстро бросил коммунистик, выходя из комнаты, резко сворачивая направо, быстрыми шагами направляясь к кухарке, через высокий коридор, с белым деревянным полом, на котором оставались мокрые следы от валенок, зелёными стенами и множеством окон или картин, что написали самые великие художники. Рядом с ними, меж оконных проемов, стояли деревянные тумбы, на которых пристроились подсвечники, в виде вальсирующие людей. Запомните эти витьеватые произведения искусства из серебра или золота. Мы к ним ещё вернёмся. Пробежав длинный коридор, мальчик попал за дверь небольшого помещения… Стены здесь были серыми, даже не покрашенными. Пол выложен белой плиткой, на которой стояли столы и несколько печей, где готовилась еда. Освещалась кухня свечами и масляными лампами, что сейчас не играли своим прекрасным светом. В данный момент помещение освещали огни из печек, разогретые для выпечки хлеба, тесто для него уже ожидало отправки в самое жерло жара… Но мальчик здесь не за этим. Перед двумя печами стояли три стола, в горизонтальный ряд, а вот под ними валялось пять мешков овса, по пуду весом каждый. Именно они и были целью мальчонки. Схватив ближайший из мешков, СССР уложил его в своих руках поудобнее, тут же рванув в противоположном направлении, за доли минуты долетая до комнаты, резко запираясь там. Медведь Иннокентий спокойно освоился на лавке, где спал Союз, сейчас молча лёжа там и наблюдая, как мальчик развязывает мешок овса, ставя перед ним, резко оборачиваясь на возглас из-за двери: — Союз!!! — крикнул мужской голос, который стремительно приближался к мальчику, что было слышно по громким топающим шагам. — Ой… Папа идёт… — вздрогнул мальчишка, наблюдая, как медведь Иннокентий уже спокойно уплетал овёс, даже не волнуясь о своей безопасности. Которую ему тут же обеспечил СССР, вылетев из комнаты, естественно закрыв дверь при этом. Перед мальчишкой тут же выросла фигура его отца. Высокий, статный мужчина, в белоснежных брюках, высоких чёрных сапогах, и вороном мундире, без каких либо украшений на нём. Лицо было раскрашено в чёрно-жёлто-белый флаг… «Папа… Ого… Только он без сверкающего ведра и длинной тряпки!» — подумал СССР, сглотнув, глядя на РИ. — Советский Союз, извольте объяснить, по какой причине по всему дворцу разбросан овёс и где вы были час тому назад? — строго говорил Империя, сложив руки в белоснежных перчатках за спиной, ожидая ответа от сына. Мальчик решил не рассказывать, что он сбежал от отца в лес, провалился в медвежью берлогу и привёл медвежонка-шатуна домой. Уж вряд-ли Империя поймёт сей поступок и скорее всего возьмёт в руки розги, хорошенько выбив из сына дурь. — Я, батюшка, овса не крал с кухни. Не за чем мне это. Говорил Союз, пока в дверь за его спиной кто-то глухо ударил, довольно сильно, от чего на дереве остались большие расщелины. — А там у тебя что? — прорычал РИ, без лишних слов отстраняя сына от двери, отворяя её. На полу стоял взъерошенный Иннокентий, который без промедления бросился на императора. Русский явно подобного не ожидал, от чего его тело полетело на пол, в то время как медведь начал размахивать своими лапами, заодно стремясь вцепиться императору в шею. Перепуганный Союз пулей вылетел в коридор, схватив с первого попавшегося стола большой золотой подсвечник, мигом возвращаясь обратно, к отцу, под которым уже разлилось немного крови. Медведь рычал и пытался рвать тело императора, пока мальчишка не огрел зверя по голове тяжёлым предметом. Шатун тут же переключил своё внимание на мальчика, перебрасываясь на него, одним ударом лапы сбивая с ног и рассекая грудную клетку СССР. Пожалуй, это было последним, что коммунист увидел…

***

В комнате царила тишина… Высокий потолок, расписанный наверху под карту звёздного неба, медленно перетекал в нежно голубые обои, что расплывались по полу светлым паркетом. Напротив двери, у дальней стены, стояла белоснежная двухспальная кровать, по обе стороны от которой стояли тумбочки, с серебряными подсвечниками. Слева от двери расположился старый тёмно-дубовый стол, на котором стояли три иконы, а перед ними, на коленях, молился Российская Империя. За окном, что было посредине левой стены, уже давно правил небесами вечер, распорядившись затянуть яркие голубые небеса чёрными тучами. Время близилось к полуночи, а император, стоя уже второй час на холодном полу в одной сорочке, тихо шептал ликам святых. — Ангел Божий, Хранитель Святой — моли Бога о чадах моих!.. — заканчивал говорить мужчина, тяжело вздыхая, прикрывая глаза и бессильно опуская голову, поднимаясь с колен. — Фёкла! — крикнул он, зовя няню своего сына, заодно подходя к нему, присаживаясь на кровать, где лежал маленький СССР. Тельце мальчишки было перебинтованно, особенно вокруг шеи, на руках и в области живота. Но главное — лицо. Медведь особенно постарался изуродовать его, выдрав мальчику левый глаз, который чудом удалось поместить обратно, оставив на правой стороне лица пять шрамов от когтей, что вились от лба до шеи. В остальном ребёнок был вполне здоров. В спальню вбежала старенькая няня Союза, закрыв за собой дверь. — Вы звали, Ваше Величество? — Фёкла, посиди с СССР. — коротко бросил император, как можно скорее отходя от забинтованного мальчишки. Лишь бы его не видеть. Почему же РИ поселил сына в старой облезлой комнате, не заходил к нему и почти не вспоминал, пока сегодня мальчик не привёл медведя? Ответ, мой дорогой читатель, лежит отнюдь не в отсутствии любви императора к цесаревичу. Как раз наоборот. Преодолев пару длинных коридоров, мужчина оказывается в своём кабинете. Напротив входа сразу же высится огромный стол с креслом, за которыми расположены большие окна, а по стенам книжные шкафы. Подойдя к своему рабочему месту, РИ не глядя взял с него карманный портрет одного очень близкого ему человека, возвращаясь в спальню и присаживаясь на прежнее место, заодно взглянув в глаза стоящей рядом няне, замечая интерес в ослепших глазах. — Фёкла, о чём вы думаете? — спрашивает император, понимая по своему состоянию, что сон посетит его не скоро, а няня уйдёт после короткого диалога. — Как же так сталось, что мальчик без матери остался? — напрямую сказала старуха, получив в ответ резко нахмурившеесе лицо РИ и огрубевший голос: — Умерла по естественным причинам. Можете быть свободны. И как только за Фёклой закрывается дверь, мужчина выдыхает, не смотря на портрет близкого человека, что уместился бы на ладони. Не хотел, понимая, что если посмотрит — в очередной раз прорыдает половину ночи. Кто же такой был там изображён? Ответ прост — жена. Да, да. Обычный человек, даже не страна. К несчастью императора, её не стало вскоре после рождения СССР. Допустить подобной судьбы своему наследнику РИ не мог, однако и привязывать к себе любовью не собирался. Вдруг Империя умрёт? А Союз будет терпеть его потерю всю жизнь. — Эх… Дурачьё ты, Сови. Ладно я в детстве корову домой притащил, но… Ты медведя… Надеюсь, что твои дети принесут тебе хотя бы крысу. — вздохнул РИ, смотря на СССР, которому было абсолютно всё равно. Где он, что с ним. Тепло, светло, мягко — хорошо.