Девятый

Минерва уже стала засыпать, когда в темноте раздалось мурчание. Этот тихий, ровный звук разом перекрыл все события суматошной ночи. Только что перед глазами Минервы стояло самодовольно кривящееся лицо Амбридж, потрясал кулаками Хагрид, кричали на Астрономической башне встревоженные ученики. Только что ребра болели от четырех Оглушающих и легкие жгло огнем. Только что она вслушивалась в бульканье какого-то зелья, оставленного Поппи за ширмой на медленном огне. А теперь она могла думать только о мурчании. Это вода бежит по трубам, подумала она. Канализационные стоки пронизывали Хогвартс, словно ходы жука-точильщика. Она давно не ночевала в Больничном крыле, видимо, здесь шум воды слышнее — ближе душевые, тоньше кладка… Это была не вода. Это совершенно точно была не вода. Часы, решила Минерва, цепляясь за последнюю надежду. Часы тикают слишком громко и слишком странно. Наверное, Поппи приобрела их недавно. Нужно сказать ей… нужно сказать… Пальцы на подушке совсем заледенели. Минерва сунула ладонь под щеку. Встань, сказала она себе, обернись, встань и сделай то, что должна. Кошка мурчала. Казалось, ее мурчание вытягивает из Минервы последние силы и волю. Ноги будто отнялись, руки налились немыслимой тяжестью. Она не могла шевельнуть и пальцем. Она ведь сделала все, что могла, разве не так? Разве не пора положиться на волю божью? Отец бы одобрил такое решение. А вот Шляпа, хоть и колебалась, выбрала Гриффиндор. Минерва грела пальцы дыханием, зная, что все равно встанет. «Несгибаемая», — говорил о ней Элфинстоун. Воспоминание о счастливых временах пришло вовремя. Минерва села на кровати и обернулась. Кошка сидела на невысоком стеллаже с лекарствами, подобрав лапы и обернув вокруг себя хвост. Минерва знала ее, как себя, вплоть до сломанного когтя на передней правой лапе. Она потерла мизинец на правой руке, ощутив еле заметную неровность плохо сросшейся когда-то косточки, нащупала ногами тапочки. В палате было темно, слабый свет звезд рисовал на полу чуть заметные прямоугольники. Кошка светилась голубоватым, словно огни святого Эльма. Днем она была полосатой, с отметинами вокруг глаз. В последний раз, подумала Минерва, в последний раз, господи… Она хорошо помнила первый. Она хорошо помнила все семь.

* * *

Когда она впервые сказала матери про голубоватую тень, что крутится под ногами и про то, что иногда она забирается в эту тень шутки ради, мать погладила ее по голове, но Минерва видела, что та сильно расстроена. Дочь-ведьма и так была немалой проблемой в сложных отношениях родителей, а теперь появилось еще и это. Кошка. Несколько дней мать была задумчива и озабочена, а потом повезла ее в Гленко. Миссис МакКеллен поразила юную Минерву до глубины души. Она была неопрятна, стара и окутана клубами дыма, словно вершина Катлы, — словом, в точности напоминала ведьм из маггловских сказок. А еще миссис МакКеллен была мудрой и мало беспокоилась, какое впечатление ее мудрость производит на окружающих. — И что ты думаешь об анимагии, девочка? — спросила она после того, как объяснила Минерве, что это такое. — Думаю, это забавно, — честно призналась та. Ведьма расхохоталась. — Забавно! Да ты и не знаешь, как ты права! — Она сграбастала Минерву за плечо и громко зашептала, что анимагическая форма дарит много больше, чем животный облик, если использовать ее с умом. — Ты ведь не просто перекидываешься, — говорила она, дыша на Минерву крепким домашним табаком. — Анима с тобой связана, влияет на тебя, меняет тебя под себя. Думаешь, ты только внешне кошкой-то становишься? Нет, красавица, не бывает так. Но вот что взять от своей анимы — только тебе выбирать. Захочешь — ловкостью, скоростью, чутьем поделится. А захочешь — ленью, жадностью, угодливостью. Уж что к тебе потянется, не знаю. Не обессудь. — Я не хочу быть ленивой и жадной, — призналась Минерва. — Ну, на то ты и человек, что тебе контроль над собой дан. С анимой любой волшебник справиться может, да не любой желает. Ну а нам, кошкам, и вовсе повезло! — Она вдруг рассмеялась, показывая ровные желтоватые зубы. Минерва никак не могла понять, сколько ей лет. — Почему? — спросила она. — В другой раз и расскажу, и покажу, — пообещала ведьма, подмигнув. — Вот как услышишь в темноте мурчание, так и приходи. Это они знак дают, мурчанием-то. Минерва услышала его через шесть лет, когда неудачно упала с метлы. Медики — сначала маггловские, а потом обычные — отводили глаза и говорили, что все еще может обойтись. В их словах не было уверенности, а только желание поскорее покинуть дом, где ничем не могли помочь. Они, казалось, не вполне понимали, почему девочка еще дышит. После полуночи Минерва услышала мурчание, и мать беспрекословно аппарировала ее в Гленко…

* * *

С немалым усилием встав с постели, Минерва подошла к стеллажу и погладила кошку по призрачной шерсти. Ладонь ощутила легкое покалывание и еле заметное тепло. Анимы не были живыми или призраками, они вообще не были существами — а лишь сущностями. Но Минерва не знала никого, кто не был бы привязан к своей аниме, как к домашнему питомцу: их любили, ценили, давали имена. И это было нормально — ведь никому не приходилось поступать с анимой так, как поступали «кошки». Девять жизней — дар, но за любой дар нужно платить. Именно это сказала МакКеллен в тот, первый раз. Тогда она держала и направляла руки Минервы. Еще шесть раз Минерва справлялась сама. Сегодня был восьмой. Последний. Она не жалела, что с помощью анимы не позволяла своей жизни оборваться. Но и сознавать, что дар исчерпан, тоже было не жаль. А может быть, она просто устала. Минерва задержала руку на кошачьей шее и, собравшись с духом, стиснула изо всех сил, сжала пальцы в кольцо, поверх сдавила левой. Анима билась, извивалась, рвала предплечья голубоватыми когтями, не оставляя следов на старческой коже. Хвост, как змея, мотался из стороны в сторону, пока бессильно не повис. Минерва держала кошку на вытянутых руках, высоко задрав дрожащий подбородок, и считала минуты. Тогда, в первый раз, она бы не дотянула, выпустила, если бы не миссис МакКеллен, заставившая ее выждать добрую четверть часа. Наутро руки Минервы гудели, будто она всю ночь таскала ведрами воду для стирки. Но мать радостно вскрикнула, увидев дочь живой и здоровой, и ее счастье, будто солнце, затмило все. Теперь уже некому было встречать Минерву радостным возгласом, но у нее оставались ученики, оставался Хогвартс, Дамблдор, неоконченная война… Кошка затихла. Минерва опустила ее на стеллаж, взяла в тумбочке для инструментов небольшой серебряный скальпель, присмотренный еще днем, когда она и думать не думала о мурчании. Но ведь присмотрела — а значит, предполагала это. Предполагала, что почти умерла на поляне у дома Хагрида. Четыре Оглушающих, в ее-то возрасте… Одним точным движением она вскрыла грудную клетку, с неоправданной осторожностью отогнула ребра и запустила пальцы вглубь. Голубоватая кровь была почти не заметна в шерсти. Извлеченное сердце тоже кровило, пачкая пальцы. Минерва положила его на язык и торопливо проглотила. На вкус оно было, как глоток застоявшейся холодной воды. Минерва прижала к губам ладонь, борясь с тошнотой. Распотрошенная анима бледнела, таяла. Минерва смотрела на нее, пока голубоватое сияние не исчезло без следа, и только потом вернулась в постель. Ноги заледенели, в желудке будто поселился холодный ком. Наутро Поппи отправила ее в Мунго. Минерва не возражала — она все еще была слаба, хотя и знала, что не умрет. Она оплатила еще кусочек жизни — восьмой, и теперь предстояло прожить его достойно. Когда ее выписывали — с уважением, которого заслуживали четыре Оглушающих, — что-то коснулось ноги Минервы. Она посмотрела вниз. Голубоватый котенок месяцев двух теребил лапой край ее мантии. «Я назову ее Нонна, — подумала она. — Пусть у нее будет свое имя. Теперь уже можно».