Честолюбец

По правде говоря, в лакейской работе не было ничего чрезмерно сложного или тяжелого. Томасу даже нравилось натирать до блеска серебро, тихо и мелодично напевая себе под нос модную песенку, и ловить восхищенные взгляды горничных, привлеченных в буфетную вопреки надзору экономки то ли звуками голоса, то ли открывающейся картиной. Своей способностью неслышно возникать во время ужина за спиной кого-нибудь из гостей Томас втайне гордился. Его немного угнетало положение самого младшего из мужской домашней прислуги, но в тот день, когда он стал первым лакеем и получил в свое распоряжение объект для мелких придирок, на котором можно было сорвать раздражение, вызванное дурным ночным сном или начальственным гневом, эта причина для недовольства тоже исчезла. Но что Томаса полностью выводило из равновесия, так это необходимость исполнять роль камердинера при приехавших без личной прислуги гостях — хотя как раз эта обязанность была самой полезной с точки зрения карьерного роста. Мистер Пэтчэл приехал в Аббатство Даунтон через полгода после того, как Томас начал там работать — и как раз в тот день, когда он получил повышение, то самое, до первого лакея. Пэтчэл был немолод и некрасив, его высокие залысины почему-то вызывали ассоциации с воскресными проповедями, а манеры — со скучнейшей из лекций. Но от природы крепкая массивная фигура оставалась подтянутой, движения были плавными, удивительно изящными — и казались опасными, — а голос зачаровывал даже молодых леди, пока еще считавших мужчин старше тридцати не достойными их внимания. Пэтчэл писал какой-то фундаментальный трактат по военной стратегии и тактике, который, по его утверждению, должен был низвергнуть все устаревшие представления об этом искусстве, вполне заслуживающим считаться высоким. Он собирался когда-нибудь почтительно преподнести плод своего труда Его Величеству, что, несомненно, очень поможет отечеству в грядущей большой войне, о приближении которой он говорил с такой уверенностью, будто уже началась всеобщая мобилизация. Граф Грэнтэм не любил вспоминать англо-бурскую войну в кругу семьи и тем более при гостях, но для Пэтчэла сделал исключение, сначала с заметной неохотой, а потом со столь же заметным удовольствием. Этот человек обладал тем особенным очарованием, которое не бросается в глаза, но которому совершенно невозможно сопротивляться. Разумеется, прислуживать столь значительной персоне предстояло именно первому лакею. Пэтчэл, вероятно, действительно был очень неплохим стратегом: в гостиной терпеливо и умело рыл подкопы под укрепления дамских сердец, но в спальне продемонстрировал, что вполне умеет использовать и кавалерийские атаки. Предложение заработать пару фунтов, скрасив гостю Даунтона несколько следующих ночей, не стало для Томаса неожиданностью: хищная пластика движений Пэтчэла в первую же минуту прошлась по загривку тем особым иллюзорным ветерком, по которому Томас уже научился опознавать себе подобных. И с той же самой минуты он и ждал, и боялся именно такого развития событий. Нельзя сказать, чтобы Пэтчэл ему не нравился. Но начальные еще благопристойные не только по форме, но и по сути фразы сразу словно опутали Томаса прочными и жесткими веревками, а то и заковали в деревянные колодки из тех, в которых когда-то перевозили чернокожих рабов — еще одних заложников собственной природы. Предложение такого рода от гостей своих работодателей Томас получил уже в третий раз. И если в первый было вообще сложно сказать, кто именно сделал тот самый первый шаг, после которого, как пишут в романах, на какое-то слишком короткое время весь этот несправедливый мир просто перестал существовать, а деньги, найденные после в кармане ливреи, почти оскорбляли, то во второй раз все закончилось отвратительно. Потому что Томас отказал еще молодому, но удивительно сальному и неприятному многоюродному кузену своего прежнего хозяина. Что именно тот наплел родственнику и поверил ли этому рассказу милорд, до сих пор оставалось для Томаса загадкой, но, как бы там ни было, он вылетел на улицу на следующий же день — почти без денег и, естественно, без рекомендаций. Порой Томас склонялся к мысли, что его подставили, но чаще думал, что милорд просто решил не связываться с сомнительным сотрудником, ведь найти нормального, не обремененного извращенными преступными пристрастиями лакея не так уж и трудно. Люди не слепы, по крайней мере, мужчины, а тем более английские аристократы, и они даже не возражают против некоторой эксцентричности своих слуг — а точнее, просто о ней не задумываются, — но только до тех пор, пока та не создает им лишних проблем в виде неприятных объяснений с гостями и родственниками. К счастью, почти сразу Томасу подвернулась возможность достать лишь наполовину фальшивую рекомендацию — и о том, как именно за нее пришлось расплатиться, не очень тянуло вспоминать. Томас не хотел отказывать Пэтчэлу: его неброское мягкое обаяние ласкало кожу почти осязаемо. Но опасение, что он просто не может отказать, и его согласие — лишь формальность, как объявление войны, о котором говорили вечером граф Грэнтэм и его гость в курительной комнате, сковывало все тело не хуже страшных заклинаний из детских сказок. И оно же — и это было еще хуже — отзывалось сладкой дрожью где-то в солнечном сплетении и подбрасывало дрова в костер, разгорающийся в паху.

* * *

Во второй раз они с Пэтчэлом встретились, когда тот приехал на трехдневную вечеринку, затеянную леди Грэнтэм без причины и даже без повода. Работы у всех слуг было более чем достаточно, но небрежно брошенная в присутствии сразу и графа Грэнтэма, и мистера Карсона фраза: «Вот этого малого я помню. Томас, кажется?» — моментально решила дело. Перед ужином Пэтчэл, поправляя безупречно повязанный галстук, спросил многозначительным тоном: — Надеюсь, вечером ты ко мне заглянешь? — Разумеется, сэр. Не беспокойтесь, я позабочусь о вас не хуже вашего камердинера, — строго ответил Томас. Пэтчэл усмехнулся и, по-прежнему глядя в зеркало, заметил: — Леди Грэнтэм, кажется, весьма изобретательна, но все равно эти домашние вечеринки — такая скука! Сам не знаю, зачем я принял приглашение. Томас не сдержал понимающей ухмылки — и тут же, спохватившись, в панике отвернулся. — Да, — кивнул Пэтчэл своему отражению, — я тоже думаю, что ты сможешь меня развлечь. А пожалуй, что и не только меня, но и пару моих друзей. Они очень приятные молодые люди, — продолжил Пэтчэл, делая вид, что не заметил грохота, с которым Томас уронил на пол щетку для обуви, — любят новые ощущения и… гм, очень щедры с теми, кто может помочь им разогнать скуку. — Сэр… — с трудом выдавил остолбеневший Томас. — Я… — Знаешь, — Пэтчэл будто его не слышал, — граф Грэнтэм всегда казался мне очень приятным человеком. И очень — очень — наблюдательным. Но он несколько чопорен, не находишь? При призраке скандала впадает в ужас, который в любых других обстоятельствах на него не нагнал бы и целый вражеский эскадрон. Томас не был уверен, что разделяет эту точку зрения, но проверять ее на собственном опыте не хотелось почти панически.

* * *

В полумраке комнаты Томас отчетливо различал только знакомое, уже изученное и губами, и пальцами лицо Пэтчэла. Пока Томас шел по галерее, он мысленно повторял себе как заведенный одно и то же: «У меня нет выбора». Он ведь даже, прежде чем поддаться на неприкрытый и довольно примитивный шантаж, некоторое время вполне серьезно размышлял о том, чтобы донести на Пэтчэла в полицию. Глупая мысль, конечно: кто поверит лакею, обвиняющему джентльмена, если, конечно, у того нет хоть каких-то доказательств? Что же касается вероятной перспективы увольнения, причем именно такого увольнения, то она Томаса слишком пугала: предыдущая пакостная история еще не изгладилась из памяти. Так что да, он мог с полным правом сказать: у меня не было выбора. То же он повторял себе, раздеваясь в четко направленном свете лампы под взглядом трех пар глаз. Но когда один из приятелей Пэтчэла — их имена Томас, разумеется, знал, как, впрочем, и имена всех других гостей графа, но в тот момент не мог вспомнить, как не мог и толком рассмотреть лиц, — внезапно и гибко поднялся, взял Томаса за руку и резко рванул на себя, — тогда «у меня не было выбора», которому и так-то не доставало обреченности, в один миг сладостной стыдной дрожью рухнуло из висков прямо в пах. Общеизвестно, что деньги и положение в обществе дают власть. И те же деньги и положение в обществе в той или иной мере привлекают всех — или, по крайней мере, так казалось Томасу. Своей тяги к этим компонентам он не боялся — она казалась ему естественной. Но голос, уверенно отдающий непристойные распоряжения, и пальцы, до боли выкручивающие запястья, и тяжесть горячего массивного тела сверху, и сильные властные руки, до синяков сжимающие кожу — все это полностью лишало его самообладания — и пугало до одури. Томас знал: утром и еще много дней после при одной мысли о происшедшем он будет вспыхивать так, что непременно вызовет нарекания Карсона, вообще-то не отличавшегося самодурством и понимавшего: человек не может контролировать вегетативные реакции тела. И еще много дней Томас будет собирать воедино хрупкий контур чувства собственного достоинства, которое скоро разлетится на мелкие кусочки вместе с ослепительной вспышкой оргазма. Но пока он только все сильнее дрожал, повинуясь чужим рукам — и сильному вескому голосу Пэтчэла, который будто прочитал у него в голове имена всех его демонов. Пэтчэл, даже не снявший халат, сидел на краю кровати и, кажется, наслаждался ролью наблюдателя — и руководителя. Генерала, командующего расстановкой батальонов в крепости, которая сама — и с радостью — сдалась на милость победителей. Томас, впрочем, ощущал себя скорее послушной марионеткой — и веревками, за которые его умело дергали, были его собственные нервы, что только громче и протяжнее звенели от осознания, что его, будто дешевую армейскую девку, раскладывают на троих — по желанию и воле уверенного в своей силе и своем праве человека. Томас стоял на четвереньках на постели, безуспешно пытаясь не ловить взгляд Пэтчэла, и все, на что его хватало — это, до крови закусив губы, сдерживать умоляющие стоны, пока чьи-то руки жадно и грубо, откровенно наслаждаясь и не заботясь о чужом наслаждении, мяли его ягодицы. Но когда саднящего рта недвусмысленно коснулись пальцы, Томас послушно подчинился — и из горла вырвался отчаянный хрип. — Куда ты так торопишься? — усмехнулся Пэтчэл вальяжно, обращаясь к одному из своих приятелей. — Ты был прав, — невпопад ответил тот. Пальцы у рта Томаса сменила влажная горячая головка. — Славная шлюшка. — И резкое движение бедер погрузило чужой член сразу прямо Томасу в горло.

* * *

Когда Пэтчэл появился в Даунтоне в третий раз, теперь в компании надменного и ослепительно красивого полковника — буквально на одну ночь, проездом в Шотландию, — Томас временно исполнял обязанности камердинера графа Грэнтэма, пока тот искал замену на место уволившегося. Карсон сразу сообщил гостям, что если те никого с собой не привезли, то заботиться о них будет Уильям, и сделал мальчишке какой-то знак бровями — не упади, мол, в обморок, — как будто не догадывался, что эти манипуляции скорее будут иметь обратный эффект. Томас заметил, как у Пэтчэла и его приятеля лица на мгновение одинаково вытянулись в разочарованной гримасе. Видимо, какой-то негласный закон высшего английского общества ставил камердинеров, пусть даже временных, выше определенного рода поползновений. Ночью, лежа в блаженном одиночестве в своей постели, Томас остервенело водил рукой по собственному напряженному члену, удерживая стоны за крепко стиснутыми зубами, а в висках обреченной дробью выстукивало: «Ублюдок, ублюдок, ублюдок», — и он сам не знал, кого именно, себя или Пэтчэла, награждает подобной аттестацией. И, кончая с задушенным беззвучным воплем, Томас понял: он сделает все, чтобы как можно быстрее стать камердинером.

Конец