Душа моя

Она не знала, что мир может быть таким красным. Кицунэ сидела на холодном полу темницы прямо посередине. Красные стены, красный потолок, красные лоснящиеся пятна факелов на каменных стенах — Мэй задыхалась от кровавого марева, которое повисло в воздухе, стирала грязными ладонями горячие липкие слёзы, прожигавшие зудящие дорожки на щеках. В нос забилась сухая пыль, заставляла вдыхать до боли в рёбрах, глотку покрыла засохшая корка — кицунэ боялась даже пытаться сглотнуть слюну, зная, что это вызовет приступ кашля. Но больше всего душило холодящее спину осознание: помощи ждать неоткуда. Её не будет. Мэй знала, хоть и не понимала, с чего бы, что в этом мире не осталось никого, кто бы помог ей, или таких людей не существовало вовсе, а все, кто был рядом, хотели только использовать, поиздеваться, посмотреть, как подстреленная лисичка с угасающем пламенем ползёт по снегу от своих убийц, протягивая за собой кровавый шлейф. Она потерялась сама в себе, залитыми глазами смотрела на спутанный клубок мыслей в ладонях, который уже не распутаешь при всём желании, сама же виновата, от тебя все беды, посмотри, что ты натворила, сколько горя принесла, не дала ничего взамен, зачем ты только родилась, слишком добрая для колдуньи, слишком бедовая для гейши. Мэй хотелось только лечь на пол и умереть, перед этим выплакав всю грязь с души, умереть тихо и разом, потому что зачем вообще жить, если всем от тебя плохо, но слёзы выливались толчками, щипали глаза и разъедали кожу, а умереть было бы слишком легко — она снова почему-то знала, что этого ей сделать не дадут, что лисичку подстрелят ещё раз, и это будет сильнее и больнее, потому что она сама пока не узнала, до какой степени может терпеть. Внезапно кицунэ вздрогнула и рывком обернулась — дверь темницы грохнула о стену. Грудь изнутри обдало жаром — в тёмном проходе было пусто, чернота пожирала красную пелену этой клетки. За несколько секунд пламя пронеслось через лёгкие к глотке, спалив всё до углей, заставляя от ужаса хватать спёртый воздух пересохшими губами. В темницу шагнули. Мэй сначала не разглядела, потом в с дрожью прохрипела: — Госпожа Сумико… Наставница упёрлась белым взглядом в стену, сделала неуверенный шаг, как будто ей управлял неумелый кукловод, запутавшийся в нитях, и рухнула лицом вниз. Мэй дёрнулась всем телом, без сил закричать, подстёгиваемая плетью ужаса, подползла к женщине и чуть было не упала рядом: красиво расшитое кимоно было рассечено на спине, затоплено старой бурой кровью, на шее виднелись процарапанные полосы, волосы — спутаны и сваляны от крови, ногти — переломаны, а на лицо кицунэ посмотреть просто не смогла. Мэй согнулась от камня в груди, пытаясь вытолкать слезами всё набившееся под рёбра, но в проходе показалась следующая фигура. — Нет, нет, пожалуйста… — беззвучно прошептала кицунэ одними губами, вздрагивая и неловко отползая к стене, которая внезапно оказалась ближе, чем была изначально. Чико и Наоки, с привязанными друг к другу руками, неуклюже ступая на длинные рваные полы грязных кимоно, шагнули в темницу и точно так же рухнули на пол. Мэй вжалась спиной в стену, зажав ладонями рот, и тряслась от рыданий, прибитая взглядом к окровавленным телам. Она хрипло заскулила, судорожно поджимая к себе колени, когда поняла, что стена действительно медленно движется, придвигая её к ближе ко входу в темницу. Из темноты стали выплывать другие фигуры, от которых всё внутри скрутило проволокой: Такао, Чонган, Масамунэ, Кадзу — шли сами, в лохмотьях, с потухшими взглядами, глубокими ранами, с какими смерть наступает в считанные секунды, в животе, на горле, на бёдрах. Мэй сухими глазами смотрела на мужчин снизу-вверх, прижатая проклятой стеной к самому входу, без сил встать на дрожащие ноги, с гулкой дрожью в солнечном сплетении, и понимала: Это всё её вина. Ещё немного, и она потеряет всех, кто хоть как-то ей дорог. И от этого Мэй закричала на разрыв лёгких, сдирая в кровь глотку, по-звериному, с болью всех тех, кто стоял и лежал перед ней, всеми голосами сразу. — Мэй, Мэй! Она вздрагивает, как подстреленная, захлёбывается в слезах, хватается руками за одеяло, сжимает зубы от поочерёдно накрывающих волн жара и холода, одновременно пытаясь прохрипеть что-то невразумительное. Кадзу садится на колени, аккуратно тянет её за собой, сажает рядом, пока она трясущимися пальцами цепляется за его плечи, и прижимает к себе. Мэй колотит, она утыкается носом в его широкую грудь, вспоминает, как дышала перед волнительными выступлениями: вдох, задержать дыхание, выдох, вдох, задержать дыхание… Кицунэ снова вздрагивает, потому что так дышать её учила госпожа Сумико. Сон липкими прохладными щупальцами ещё цепляется за руки, и Мэй благодарно целует синоби в шею, когда тот тёплыми ладонями гладит её по спине и голове, стирая с кожи кроваво-грязные следы её кошмара. — Тише, тише, хорошая… От его шёпота корка льда сходит, кончики пальцев начинает колоть, как после обморока, и внезапно Мэй чувствует, что последние силы из неё выпиты, тихо всхлипывает и кладёт голову на жилистое плечо, поддерживаемая сильными руками. Он утешает безмолвно, крепко обнимает, слегка укачивая, как ребёнка, своей грудью чувствуя её врезающееся в рёбра сердце. — Принести воды? — Кадзу слегка касается тонкой кожи на скуле, заправляя за ухо чёрную прядку. Кицунэ только кивает, ниндзя придерживает её за плечи и талию, аккуратно перекладывая на кровать, и уходит за флягой. Мэй сворачивается калачиком, всё ещё пытаясь глубоко дышать, обхватывает руками колени, ведёт плечами от ночной прохлады, которая пришла вместе с бессилием, и прикрывает сухие веки, тут же их распахивая — вдруг опять выбросит в красную темницу? Она вспоминает, как боялась кошмаров в детстве: лежала, хлопая глазами после страшных снов, чтобы не попасть в свой кошмар снова, пока сон не накрывал окончательно, ведя за собой беззаботную пустоту, будто из шумного города внезапно попала в тихий ночной лес. Ичиро рассказывал маленькой Мэй, что страшные сны — это демоны, которые пытаются прорваться из своего мира в мир людей, но у них ничего не получается, и поэтому они злятся, вспыхивают в голове страшными картинками, заставляя просыпаться в холодном поту. Внутри себя кицунэ улыбается — после того рассказа ей стало так спокойно, что она совсем перестала бояться своих монстров и ёкаев. До того момента, как ей стали сниться живые-мёртвые люди вместо демонов. Кадзу осторожно гладит её плечо, Мэй приподнимается, опираясь дрожащими руками о кровать, позволяя приложить к губам горлышко фляги, делает два больших глотка. Капля стекает по подбородку, синоби костяшкой пальца бережно стирает влагу с кожи кицунэ, как будто боится разрушить песочную скульптуру. — Расскажешь? Мэй прижимается щекой к его груди, обвивая руками торс, медленно выпрямляет ноги, убирая доспехи с живота, опускает голову на подушку. Знает - отпустит только на утро. Ниндзя не торопит — укрывает её одеялом, обнимает за тонкие плечи, ладонью поглаживает спину. Он знает лучше всех, как иногда страшно говорить — часто ещё страшнее, чем что-то делать, даже бросаться на противника, потому что рану на животе можно залатать, а вот если всадят нож прямиком в душу — тут уже будет болеть до конца жизни. Мэй дрожит в его руках замёрзшей птичкой, и Кадзу целует её в висок, наклоняется к уху, шепчет тёплое-банальное «всё в порядке», потому что все средства хороши после кошмаров прошлого, которые подобрались слишком близко. Мэй рассказывает. Сбивчиво, дрожащим голосом вперемешку с редкими слезами, со всеми подробностями, которые надо выплеснуть прямо сейчас, не то они осядут глубоко в груди и будут всплывать такими же ночами, медленно разъедая всё изнутри. Постепенно слова кончаются: последнее неуклюже слетает с языка и растворяется в воздухе, принося вместо себя обыкновенную тяжёлую усталость, смыкающую веки. Она зачем-то добавляет: — Прости… — Зря. Кицунэ удивлённо заглядывает в тёмные глаза, в которые ночной светильник подбросил искр. — Извиняешься зря. Не за что. — Разбудила ведь, — тихо добавляет Мэй. Кадзу только вздыхает, ничего не отвечая на это. Продолжает: — Если прошлое не отпускать, оно само тебя не отпустит. Знаешь ведь, что не виновата ни в чём. На твоём месте кто угодно мог оказаться, а ты приказов не отдавала и сама катаной не размахивала. Выброси это. — Что? — полушёпотом спрашивает кицунэ. — Вину. Она ни к чему. Пойми, что ты ни при чём. У неё нет сил отвечать — Мэй хочет раствориться в шелестящем голосе и тёплых руках. — Спасибо. — За что? Она выдерживает паузу, соскребая налёт сил на ещё несколько слов. — За то, что успокаиваешь. Всегда. За то, что не бросаешь. — Разве я могу? — удивлённо спрашивает Кадзу. — Кто угодно может. Вместо ответа он сильнее прижимает Мэй к себе, слушая её успокаивающееся дыхание, ощущая под ладонями оттаивающие мышцы, молча давая понимать, что он рядом. В ускользающем сознании кицунэ успевает подумать, что очень хорошо она сегодня осталась здесь — в доме у Чонгана она бы с ума сошла после такого кошмара, замёрзла изнутри. Как будто знала, что сегодня приснится, всё-таки лисье чутьё у неё, похоже, с рождения. Мэй засыпает к середине ночи, в согревающих объятиях Кадзу, под защитой чего-то родного и, кажется, с самого начала знакомого. Будто она шла весь свой путь для этого, сама того не замечая, с крепким осознаниям, что кого-то встретит, без кого жить, конечно, можно, но словно без важной детали. Мэй знает, что кошмар ей больше не приснится. Сама не понимает, откуда - может, лисье чутьё?