monster.

холодно. очень холодно. холод залезает под кожу, остаётся там, полностью обживаясь, не находя никаких припятствий на пути. а голые участки тела покрываются мурашками на этом лютом морозе, что окружает недвижимой стеной застывшего человека. редкие капли маленькими колючками впиваются в руки, ноги, остаются на босых ногах изморозью поздней осени. ноябрьский кошмар. вихри ветра пролетают стрелами и пронзают едва прикрытую свободной и изношенной майкой худую грудь парня, те самые иглы холода тонкими и длинными пальцами из точёного изысканного мрамора играют на рёбрах, перебирая их, словно прохудившиеся клавиши иссохшегося со временем деревянного пианино. эти острые ладони-настоящее произведение искусства, с вытесанными великими мастерами выпирающими из-под полупрозрачной карамельной кожи синеватыми венами, в которых плещется чистый лёд. и страшно, безумно страшно. не знаешь, чего ожидать от этого непредсказуемого выского неба, где может разверзнуться настоящий ледяной осенний ливень, откуда могут рассыпаться на промёрзшую землю крупные градины из хрусталя. страшно от того, что эта скверна жестока и беспощадна, а ты в ней уязвлённый и безбожно жалкий. вдруг набежавший нежданным временем года ветер может оторвать тонкие хрупкие ветки от деревьев, сломать сами растения своим мощным напором, завалить их на продрогший мокрый асфальт, по которому струится пыль маленькими потоками, вымывая из камня и почвы последние остатки лета, последнее дыхание солнечного тепла, его маленькие разбросанные светящиеся веснушки светлого лица. и тревожит не погода. набежавший ветер может сломать несчастного молодого человека, согнуть его тело в неестественной позе, до последнего хруста в едва держащихся позвонках, пока рёбра не будут торчать наружу вывернутой душой. лёгкие потоки воздуха своим непроницаемым холодом касаются окоченевшего плеча, на котором видны многочисленные синяки, следы царапин, следы причинённой боли. скользят вниз, по тощему предплечью до изуродованных запястий, до изувеченных пальцев, ошмётков того, что раньше могли назвать ладонями, того, что истёрто бесполезными стараниями и страданиями, тем, от чего жизнь может зависеть напрямую. оббитые клавиши пианино прогибались, слегка приплясывали в ритме лунной сонаты, вставали обратно на свои места, клацали челюстями голодных монстров, скрипели и трещали по швам, норовя развалить клавиатуру по белым нефритовым пластинам. эти пальцы старались победить свою наследственность, которая влияла на саму игру, заставляя приспосабливаться к перелётам над клавишами, отрабатывать собственную специфичную технику несмотря на короткость и пухлость. эти пальцы не были шедевром творения утончённого вкуса природы вместе с жёсткими и логичным правилами генетики, но они работали из последних сил. в отличии от его ладоней, что словно были созданы для игры на фортепиано. а теперь сквозь них, как через запутавшиеся иссушёные волосы, только просачиваются струи ветра, унося с собой отслаивающуюся шелуху истолчённой в ничто кожи, того, что больше не могло служить искусству. теперь это всё-ошибка прошлого, и они медленно умирают в разыгравшейся стихии. подобно слабо бьющемуся сердцу, они тонут в том, что когда-то было настоящим увлечением, страстью. а еле живой орган редко пульсирует, из последних сил прогоняя по организму загустевшую кровь, и сам же захлёбывается в ней, глотая её внутрь, вязкое отчаяние вперемешку с болью. и глаза внезапно пересыхают. выдавливают из себя слёзы, остатков которых еле хватает для того, чтобы позволить им функционировать и фокусироваться на безумии вокруг. фокусироваться на пляшущих тенях раскидистых ветвей, над которыми безжалостно издевается ураган, играясь с жизнями стоящих поодаль растений, зло насмехается над фактом их существования. по одному он вырывает крепкие корни из бесплодной почвы, наслаждаясь причиняемой им болью, упиваясь этим сполна, как старинным вином многолетней выдержки. глаза не хотят видеть этого зверства. предметы медленно расплываются в тумане бликов, распадаются на сотни отдельных картинок, сменяющихся со скоростью света прожектором в кинотеатре памяти, где парень сидит на полу единственным зрителем. холодные пальцы касаются запёкшейся крови с царапины на немного выпирающей разбитой скуле, слегка сжимают своими кончиками податливую, почти безжизненную материю, хлопают по ней, приводя в чувство затуманенный взор Чимина. делают так ещё несколько раз, потому что тот не хочет возвращаться в сознание, упорно хватается руками за воздух, пытается держаться за нечто, ускользающее от него по миллиметрам, видение счастья, видение чего-то светлого в непроглядном мраке позднего ноябрьского вечера, за последний луч солнца из тёплого предрассветного мая. открытые глаза прозрачны, такие стеклянные, словно Пак не видет совершенно ничего, только своё представление. зрачки расширяются, привыкая к темноте вокруг, чернеют ещё сильнее, становясь маленькой пропастью беды, откуда самому парню не выбраться никуда. осматривается по сторонам, не замечая никого поблизости, и с удивлением находит то, что он лежит на кровати, на белых, смятых его же руками простынях. на нём та же потрёпанная майка, его руки так же поломаны, а последние надежды оборваны, как золотистые и багряные сеньябрьские листья. он в беспросветном одиночестве, проглатывает свою тоску глубоко в желудок, надеясь, что сможет переварить её, переварить себя, эти чёртовы навязчивые мысли. по голым стенам скользит оно, медленно ползёт, цепляясь за гладкие поверхности, смотрит голодными глазами из ночи, наблюдает за своей очередной жертвой. царапает побелку заточенными когтями, издавая при этом режущий барабанные перепонки скрежет, словно твёрдым мелом упорно проводят по доске. его сбивчивое дыхание эхом разносится по пустой квартире, закрадывается в каждый угол, оседает там горьким, рассыпчатым чувством страха. парень загнан в угол своей самой большой фобией. а той интересно наблюдать за тем, как парень безнадёжно закрывает глаза, как пытается подавить подкатившую к голове тянущую висок боль, как открывает и закрывает рот, желая что-то сказать и теряя дар речи. и оно, всё скрытое и таинственное, приближается, заполоняет собой разум, буквально заставляет мысли и чувства бежать по кругу, не передыхая и каждый раз падать всё чаще и чаще, пока ушибленные колени не начнут саднить на ногах парня. он тянется рукой к выключателю над прикроватной чёрной тумбочкой и включает тусклый свет, яркости которого не хватает, чтобы осветить всю комнату, но часть её проясняется, и оно исчезает. однако недлинные волосы на затылке шевелятся, и мурашки по всему телу продолжают собирать кожу мелкими бугорками. оно не исчезло. оно всегда будет рядом, в темноте, на другой стене или же в другом конце квартиры, может, вылезет наружу здания, но позже вернётся назад, и тёмной жидкостью растечётся по пыльному полу, пачкая ножки стульев и столов чёрным, как смоль, дёгтем. и парень знает это, потому и боится. даже если его нигде не видно, его присутствие всегда ощущается очень остро. потому что оно-у Чимина в голове. маленькое последствие пережитого стресса, иначе говоря созданная воображением мутация, подсознательный страх. врачи говорили, что такое может случиться после того, как станешь участником большой трагедии, после того, как пару часов проведёшь запертым в перевёрнутой машине с трупом, тем, кто был тебе самым близким, после того, как пережишь огромную потерю для себя самого. выпьешь по несколько таблеток успокоительного в раз, надеясь получить более сильный эффект, после того, как не будешь спать пару ночей от нелепых слёз. подумаешь о том, зачем нужно вообще жить, если никому не нужен и никем не любим, зачем жить, зная, что смысла в этом нет. после того, как думаешь "закончить всё здесь и сейчас", попытки завершить жизнь. и понять, что всё зря, потому что оно забралось под кору мозга, и намертво засело там крошечным скребущимся зверьком. потому что оно-монстр. ~ ~ ~ ветер неистово дует вокруг, срывает черепицы с кровлей домов, шатает припаркованные по краю дороги машины, воет в зарослях недалёкого парка. и лишь одни каменные плиты стоят, не двигаясь. чётким напоминанием о прошлом. о боли. о том, что хотелось выкинуть напрочь и забыть. это чудовище здесь. оно преследует парня везде, всегда, в любом месте, независимо от обстоятельств. словно муха чует он разглагающуюся плоть, тело, издающее ужасную вонь, проигнившее изнутри, покрывающееся плесенью, полностью запущенное. и с голодным рыком вгрызается в мягкие мышцы, разрывая их на разные части, разбрызгивая красные струи повсюду, так, что пятна остаются на всём, и пятна эти не смыть позже ничем. держит в пасти куски свежевыпотрошенного, но уже протухшего мяса, жуёт на зубах мыльные на вкус волокна, безо всякого интереса, потому что это уже давно приелось. потому что испорченное сырьё непригодно для пищи, ибо от него вывернет даже самую голодную гиену, которая питается падалью; потому что вязкая кровь на зубах тленна для языка. измождённый хищник воет. а парню всё равно. для него тело давно перестало существовать, и чувствовать его тоже больше не мог. оно стало простым сосудом для того, что нельзя назвать даже душой. это чувствовалось так же, как когда он, на вершине выдыхал дым до боли сквозь прокуренные ноздри, а тот расползался в промёрзшем воздухе белыми пушистыми кольцами; когда пытался выкинуть из своей головы его фантом, забыть чёртовы очаровательные черты; когда отчаянно колотил по стене, а позже улыбался сквозь слёзы, смакуя на языке солоноватый привкус; тогда, когда наслаждался этой чёрно-белой эйфорией; когда наступала ломка по самой большой зависимости и ошибке в лице одного человека; когда разрушенный парень оседал на холодный бетон, зажимая между ноющих зубов очередную сигарету, сдавливая челюсти до тех пор, пока искры перед глазами не полетят, а боль не достигнет своего апогея. он касается своей рукой, или, точнее, её останками, холодного камня и с разочарованием вздыхает. гранит. а вокруг свищет неистовый ветер, сносит фонари, опрокидывает людей на улицах друг на друга, вырубает электричество в этом районе города, но только для парня он равносилен едва ощутимым прикосновениям. Чимин не жив, не мёртв, чувствуется, словно у него асфиксия, но в грудной клетке что-то продолжает биться. ветер медленно гладит по голове, перебирает пряди волос, скользит под той же безразмерной майкой, проходится кончиками своих пальцев по покрытыми шрамами рукам. своих мраморных пальцев, холодных, тонких, очень изящных и таких искусно выточенных из глыбы. - знаешь, пора тебя отпустить. я счастлив, здоров, и мне нужно оставить тебя в могиле. прощай. Чимин смеётся. потому что он лжёт. он ни черта не здоров. его тараканы в голове мутировали в гигантских беспощадных тварей, а те своими клешнями выколупывают из него всякое терпение. они толкают парня на землю, вспарывают лёгкие того и топчутся по нему, перекручивая конечности и перемалывая в мелкую пыль кости, а позже поднимают в воздух и пытаются заставить жить того, кто уже мёртв. бесполезно реанимировать труп. и он падает, погружаясь в сырую, промозглую землю, зарывается в неё с головой, чтобы стать ближе к тому, кто довёл парня до такого состояния. и плачет. просто надрывает голос, позволяет слезам обильно стекать по щекам, закрадываться к затылку, теряться в пространстве вокруг. он позволяет себе проявить слабость. парень всё так же стоит и безудержно смеётся, понимая всю нелепость ситуации, и полностью осознавая тот факт, что он сумасшедший. в глазах стоят слёзы, а он хохочет, запрокинув голову, и чувствует холод. на вершине всегда холодно. и на вершине устоев разлагающегося общества. дрянь, всё дрянь, его нутро, мышление, образ жизни, всё глупо, всё бренно. стремился к справедливости, стал аморальным. бежал за счастьем, а то нарочно плевало в него нарывами. ветер для парня становится сильнее, крепчает с каждым своим порывом, нещадно загоняет пыль в глаза, мелкий песок, гальку, всё, что может попасться. пригибает его к земле, а после неожиданным порывом выламывает скелет, с хрустом выворачивая позвоночник, так, что перекарёженные рёбра протыкают мякоть внутренних органов. мраморные пальцы вытирают выступивший пот со лба, медленно ведут по щеке и останавливаются на губах. такие же длинные, такие же тонкие. и безумно холодные. - по крайней мере, лучше сломаться, чем жить сломленным.