hate

Ёсан поверх расстилается взглядом, облака запредельны, за орбиты не ухватишься — росту не хватит. Никакая стремянка не достанет до купола, ограда из прозрачного, идеально чистого стекла. Ступеньку за ступенькой строишь, а все равно не успеешь, человеческой жизни не хватит. Но Уён все равно Вавилонскую башню возводит — один этаж за другим, одна загадка за другой. — Чего делаешь? — Уён болтает ногами, кутаясь в безразмерную футболку цвета ночи; Ёсан напротив, на полу, ноги скрестив, с отстраненным выражением лица уткнулся в телефон. Он не бездушный, ему не все равно, и его не сложно заставить улыбнуться — не губами так глазами, он часто улыбается, когда смотрит видео с котятами (спасибо главному их поставщику Сонхва-хёну) или поделки эйтини. Сейчас Ёсан не улыбается, он расслаблен, прямые как стрелы брови не выражают ничего, в кукольно-превосходном лице ни намека на яркое чувство. И Уёну просто любопытно, он не знает, с чем конкретно цепляться, его этажи один за другим — упорно лезут наверх. Ёсан не недостижим, не для Уёна, он лишь для других людей закрыт. Уён знает — он особенный. Но все еще напрасно бьется макушкой в ограниченность купола, потому что дальше — Ёсан и его галактики. У Ёсана в голове собственная первозданная гармония, хаос в полном порядке. Ёсан не похож ни на кого, он на всякую вещь осязаемой реальности по-своему смотрит. Ему не одиноко с самим собой, ему не тяжело с людьми. Хотел бы Уён так же не зависеть от материи. — Комментарии читаю, — легко откликатся Ёсан. Они говорили год назад: отвечай, Хехемон, когда Уён зовет, ему больно, когда этажи рушатся. По венам растекается ненависть, вспыхивает остаточным знанием, и Уён взвинчен, он озадачен и растерян — он же видел поиски. Он знает, что читает сейчас Ёсан. Грязь и отчаяние, фанаты воют на все лады, злятся, бушуют. Их сокровище осквернить пытаются, на их драгоценность положили глаз психопаты — эйтини в бешенстве. Ёсан не может не быть в курсе. — Они неправы, — звучит утробно, словно голос не из легких и гортани рождается, а из самого ядра человеческой натуры. Там, где свернулась ненависть Уёна, весь его праведный, болезненный, ранящий гнев. Уёна жжет, ему обидно. Не за себя — он никогда не парился. За Ёсана. Потому что красота его созвездий, его беспечного, наивного, чистейшего сияния не замарать неугодным, но они тем не менее рискуют попытаться. Самое нежное в мире, самое хрупкое — сердце в объятиях воспомнаний и переплетении сосудов. — М? — Ёсан даже глаза поднимает. И в зрачках его по-прежнему ни капли обиды, он не вынашивает планы мести, ему все равно. Не «будто», а действительно все равно, и Уёна это бьет пощечиной. — Они неправы! — он боится задохнуться под гвалтом эмоций, кулаки сцепляет. — Ты самый красивый в мире, Ёсани, ты добрый и светлый, и ты очень старательный, и... — Уён-а. И они не имеют права гавкать ни слова в сторону того, за кого Уён бы не просто жизнь отдал — в ноги Судьбы сбросил бы все перерождения и дороги запутавшейся истерзанной души. А Ёсан смотрит — и смягчается, и его неколебимое спокойствие похоже на озеро с кристальной водой. Уён пышет гневом, ему больно до хруста в кончиках пальцев. — Почему ты на них не злишься? — выпаливает он злобно. Драконы мечутся внутри и царапают чешуей кварталы; Уёна трясет от осознания всей несправедливости. Колотит, как в лихорадке, потому что Уён перенёс бы все, абсолютно все, что его касалось бы, но под ударом в этот раз не он... — На что? На хейт? — Ёсан пожимает плечами. Его искренность — на камнях шипящая кровь, Уён истекает недоумением, рассыпается бесконечными лестницами. — Это просто несчастные, обездоленные люди. Им негде искать счастье, потому они пытаются отобрать чужое. Все в порядке, меня это не волнует. А вот почему злишься ты? Уён порывается вперед, бросается коброй, только не кусает — прижимает к себе крепко-крепко, точно пытается изящный силуэт Ёсана в себя вдавить, поглотить, защищать вечно от каждого острого слова, колкого взгляда, безмозглых уродов, посмевших тянуться к неприкосновенному. Уён ненавидит их за Ёсана, за себя, за них обоих, за всю группу, за весь стафф, всех эйтини разом. Уён обнимает Ёсана за плечи, а тот шепотливо выдыхает ему в плечо, касаясь мягкими от бальзама губами коченеющих ключиц, мажет теплом по коже, с наслаждением впитывая присутствие. Ёсан — ровная водная гладь. — Хотел бы я уничтожить каждого, кто хочет причинить тебе боль, — глухо выхрипывает Уён. — Никто из них тебя не достоин. — Не трать силы на ненависть, Ёни, — слышится прикосновениями на его шее. — Она только тебя истощит. Ёсан добрый, и он умеет прощать, злиться не умеет — должно быть, Уёну суждено было сразу быть его противоположностью, дополняющим его фрагментом. Ненависть тлеет под ногтями, дегтем оседает в альвеолах, и Ёсан счистит ее потом, позже, обязательно. Его галактике не важны препирания бездумных планет, пирамиды из воска в свете солнц тают слишком быстро; Ёсан по-прежнему спокоен, учтив и никого ни в чем не винит. Уён прячет в кольце рук бархатную хрупкость своего сокровища, но в то же время признает — как и всегда, небо оказывается гораздо сильнее земли.