Запястье со счётчиком

      У Сынмина нет соулмейта — ушëл, потерялся, умер или просто не существовал, не важно. Важно то, что его нет, и запястья, которые у остальных украшены метками, пустуют. Зато их не нужно прятать в браслеты, не нужно натягивать рукава и… Сынмин всë равно натягивает, потому что чувствует себя живым так. Маленькая ложь никому не идёт во вред, люди понимающе избегают прикосновений, и сам себя он тоже почти убеждает, что пара у него есть, просто другая, может, космическая или вроде того.       У Бан Чана предначертанный есть. Его имя красуется на левом запястье, счëтчик его «завоеваний» украшает правую руку — там всего одна цифра, и та небольшая. Соулмейт Бан Чана его ждёт не сильно, но хотя бы ждëт, не срываясь в безудержное со всеми, кого можно найти в адресной книге. И Бан Чан даже не прячет свои метки от глаз — не страшно — в полной уверенности, что никто и не будет рассматривать их.       Но Сынмин рассматривает. Водит пальцами по вспотевшей коже, тоскливо улыбается и глядит, как поблескивают от его прикосновений буквы в чужом имени. Будто впервые пробует эту тему на вкус. Сынмин вообще многое так делает, словно в первый раз.       Соулмейт Бан Чана — его старший брат.       — Думаю, я бы не хотел такую же метку, как твоя, — выдаëт Сынмин, выпуская чужие запястья.       — А какая у тебя?.. Её бы хотел?       Улыбка Сынмина не грустная, он сам по себе улыбается странно. Губы никак не складываются в нужной форме, уголки не ползут — все его эмоции похожи на гримасы боли.       — Никакой не хочу, бесит только. — И в глазах солëные — Бан Чан пробует их пальцем и на язык — слëзы. Ему теперь и самому кажется, что своего предначертанного он встретил, просто отверг.       Но запястья Сынмина всё же пустые. У него ни через год, ни через два, ни даже через двадцать, хотя казалось бы, не загорается счëтчик, не проступает имя. У брата вон, светится. Живым золотом блестит имя Бан Чана, настоящее, австралийское, а на соседнем запястье, уже холодным тоном, красуется «два». Бан Чан предпринял две попытки изменить свою судьбу, влюбиться в кого-то иного, пригласить на свидание после занятий. Всего две.       Сынмин никому не говорит, что его запястья пустуют, но всë-таки говорит Бан Чану, что знает, о ком его. Он не зря так рассматривал.       А Бан Чан отчего-то не радуется. Смеëтся, но горько, в лицо, и говорит, что ему не суть важно.       Брат реагирует точно так.       И Сынмину больно от них. У самого и в душе, и на коже пусто, рукава не спасают (если только вместо платка), а эти двое даже не принимают помощь. Подумаешь, Сынмин вывернут наизнанку ими. Подумаешь, самому так хочется до искр — всё равно его пара даже не существует, и не ему бы беспокоиться, что Бан Чан и Уджин друг друга не принимают.       Пора бы уже понимать, что счëтчик справа не просто так, он говорит не о том, сколько раз соулмейт попытался «отвергнуть судьбу», а сколько ему хватило воли говорить «да» другим людям и чувствам к ним. Брат вот не отвергает, просто вовсе не ищет любви, его счётчик в руках Бан Чана замер на четырёх.       А Бан Чан говорит, что вообще не хочет быть ведомым какими-то символами на коже. Что он любит кого-то безумно, что «2» на запястьях Уджина и вовсе едва не ошибка — в его груди только один. Просто, возможно, Бан Чан за собой не заметил, как влюбился дважды в одну и ту же фигуру. Или не одну.       — Ну не плачь, — снова слыша, как недовольно и тихо шмыгает носом Сынмин, зовëт Бан Чан и обнимает. — Хочешь, я с тобой сфотографируюсь?       Им обещают билеты в Lotte World за лучшую селку с соулмейтом. А Сынмин обожает этот парк.       — Хочу.       Никто не узнáет про их обман — Сынмин в последний момент удаляет фото с сайта, блокирует свой аккаунт — он почти видит, как запястье брата сменяет за его эгоизм цифру счëтчика Чана. Такими темпами, потакая хотелкам Сынмина, он зайдëт чересчур далеко.       Сынмин всё ещё надеется, что люди вокруг него одумаются и как минимум познакомятся.       Пары у Сынмина нет, но это не значит, что он не влюбляется вовсе. Рядом есть те, кто имеет свою половинку и выбирает всё равно нечто другое, а Сынмин, как сентиментальный мальчик, выбирает их. Его.       Бан Чан уже с гордостью показывает руку, на которой вновь загорелся счëтчик — брат в кого-то влюбился, и улыбается.       — Видишь? Ему хорошо. Твоему брату хорошо без меня, а мне без него. Ты видишь?       Конечно.       Наблюдая за тем, как перелистывается заветное число «измен» Уджина, Сынмин молится, чтобы и стрелка чувств Бан Чана указала в новое место — Сынмин понимает, что влюблён в соулмейта брата, и даже радуется, что его запястья пусты и об этом никто никогда не узнает. Он не хочет, чтобы кто-то болел так же, как болеет он, разрываясь между желанием свести двух предначертанных и просто дать им наслаждаться жизнью. В нëм борется влюблённость в Бан Чана и в идею меток как таинственную и ему недоступную блажь.       — Сынмин-и, — обнимая за плечи, чтобы спрятать с его глаз метки, улыбчиво зовëт Бан Чан. — Мне правда очень, очень хорошо и без твоего брата, и тот факт, что ему без меня тоже, только делает меня ещё чуть-чуть счастливее. И знаешь, чего мне не хватает?       — Чтобы я не лез в ваши отношения?       — Почти. — Запястья Сынмина будто впервые колятся, чешутся и зовут. Он лишь сильнее натягивает рукава и просит одними губами ничего не менять, не сейчас.       Бан Чан будто читает его, кивает и убирает почти готовые поцеловать губы.       Сынмин срисовывает на запястья метку брата, думает и стирает двойку антисептиком. В его голове теплится мысль, что Бан Чан — тот самый, единственный и предначертанный, встреча с которым уже запечатала метку, оборвала счëтчик, закончила круг поисков, и считатель замер — на месте цифры он рисует цикл с постусловием: поиск завершëн, параметр выполнен.       И снова прячет всё под кофту. Никто не знает, что у него нет соулмейта, и тем более никому не стоит знать, что на его месте Сынмин всё равно видит Чана.       Уджин и Бан Чан всё же знакомятся, такую дурость никто из них не должен видеть.       — Дурачок ты, Сынмин-а, — шепчет, держа его пястья после их общей встречи, Бан Чан и трëтся носом о щëку. — Ничего не изменилось, вот честно.       Сынмин знает, он уже видел так и оставшуюся двойку на руке брата.       — Почему? — вторя ему, с надеждой и жалостью, спрашивает Сынмин. — Почему?       — Потому что я тебя люблю, дурачок. И запястья твои пустые, и твои попытки прятать от меня всё ради моего же блага. — Глаза Бан Чана улыбаются, он щурится и всё равно смотрит так пристально и искренне, что сердце ëкает перед ним. Даже слова настигают не сразу.       — Почему?       — Мне Уджин — чужой человек, разве я должен его любить только из-за имени на руке? И отказываться любить тебя потому, что у тебя такого имени вообще нет? Вот ещё.       Сынмин не против. Он тоже любит этого человека, тоже тянется и ждёт, что если у него и запустится счётчик, то только такой же, как у брата, с именем Кристофера Бана и двойкой на правом запястье.       — Тогда почему цифры твоего счётчика никак не меняются? Я, сколько его помню, вижу одно и то же число.       — Потому что я, сколько тебя помню, любуюсь, Сынмин-и, — он шепчет в самые губы, целует, будто касаниями по сердцу, и смотрит, как на самое драгоценное.       Пустые запястья жгут, написанное маркером имя почти оживает — Сынмин обнимает свою судьбу и тянет в новый, пахнущий счастьем поцелуй.