Война

Каждый заслуживает свой счастливый конец. Эмма Свон.

Война — это доблесть, отвага, самоотверженность! Глядя на рекрутский список, молодой Румпельштильцхен не может не радоваться такому счастью, свалившемуся ему на голову. Подумать только, ещё немного, и его честь будет возвращена. Кто в деревне посмеет тогда смеяться над ним, героем, вернувшимся с войны? Мила ворчит, волнуется, но она просто не понимает, но скоро поймёт, какое это счастье иметь героя-мужа. — Розенкранц, Шмякзельштицкен, ты идёшь? — окликает его, насмехаясь, один из таких же как и он рекрутов. Стараясь сохранять гордость и собственное достоинство, Румпель кивает, отправляясь вслед за отрядом. Посмотрим, как они посмеются над доблестным сэром Румпелем, каким он непременно вернётся с этой войны! *** Кровь, крики… Запах железа, царящий кругом, знаменует то ли сталь раскалённую, то ли кровь, которой покрыто это поле. Жизнь прядильщика рушится, как карточные домики, какие в детстве строил ему для забавы отец. Война — это нехорошо. Война — это плохо, очень плохо. Это роковой блеск орудий, толкотня, неразбериха в кровавом месиве. Огромная человеческая мясорубка, которой плевать на твои чувства, эмоции. Ты либо жив, либо — нет. Уклоняясь от очередной стрелы, пущенной, как подозревает Штильцхен, отнюдь не из вражеского арбалета, мужчина неожиданно начинает мечтать о смерти, чтобы прекратился этот ужас, не было бы так больно, так неотвратимо предчувствие грядущей гибели. Война — это тьма отчаяния, в которой не промелькнёт луч надежды. *** — Готов к завтрашней битве? — весело хлопает Румпельштильцхена по плечу товарищ своей культей, рукой, по локоть обрубленной вражеской саблей, а может и добрым лекарем, у которого были свои понятия в способах лечения гангрены. Румпель молчит, уставившись пустым взглядом прямо перед собой. Герой? Да кем он себя возомнил, просто очередная жертва этого безжалостного комбината, который раздробит ему аккуратно каждую косточку, разорвёт каждую связочку — ни одной не пропустит. Махнув на него рукой — вернее тем, что от неё осталось — солдат отходит в сторону котла с безвкусной гречневой кашей, хотя, может, она безвкусной кажется им лишь потому, что война лишила их такого чувства, как чувство вкуса и обоняния. Что уж там говорить о простом человеческом сочувствии или же — Темный упаси! — милосердии? В тот вечер сторожить клеть с слепой предсказательницей поручают ему. — Надеюсь, ты не такой тупой, Румбельшмякзель, чтобы слушать ту лапшу, которую эта девчонка будет вешать тебе на уши? — смеётся старый одноглазый офицер, направляясь к поход-палатке, чтобы наконец заснуть сном мертвеца. «Да, Румпельштильцхен я! — готово слететь с уст прядильщика. — Не Розенкранц, не Шмякзельрум! Румпельштильцхен!» Но он молчит. Только испорченных с начальством отношений ему в этой мясорубке и не хватало… Прислонившись к дереву, мужчина начинает считать звезды — этот фокус ему ещё отец показал, правда, цель его была заставить маленького Румпеля спать. Но тут, как говорится, сработал обратный эффект. Звездочетство до сих пор помогало Румпельштильцхену сохранять чистый ум и бодрость духа. Интересно, где там Малькольм сейчас? Страдает ли так же по сыну? На те же ли звезды смотрит? Или небо в Неверленде совсем чужое и незнакомое? — Румпельштильцхен? — окликает неожиданно Штильцхена тихий голос. Вначале мужчина озадаченно смотрит в сторону спящего лагеря, но нет бодрствующих среди раненых и не очень воинов. Только потом до него доходит, что голос, который ему будто почудился, доносится из клетки, которую он должен будет сторожить всю ночь. — Ты? — чувствуя злость, нарастающую в районе солнечного сплетения, обращается он к провидице. — Я не выпущу тебя… тварь… Последнее слово даётся Румпелю особенно тяжело. Все же нехорошо так с женщиной — тем более слепой! — обходиться. Что-что, а вежливость всегда была у Румпеля на первом месте. Иначе… иначе это просто было бы неправильно, не по-геройски. Хотя, какой сейчас из него герой? — Воды, — едва различимо прошептала провидица. Понося своё геройство, которое его уж точно ни до чего хорошего не доведёт, Румпель наклоняется к миске, после чего наполняет ее остатками воды из своей собственной фляги. Рыцари не бросают дам в беде. — Спасибо, — так же тихо благодарит его девочка, не оживлено умолкая на полуслове. — Я… вижу. «Вот тебе и не вляпался в неприятности», — немного флегматично замечает Румпельштильцхен, приготовляясь слушать предсказание. Она предсказывает его будущее. — Ты погибнешь. Если пойдёшь завтра на бой, — неземным голосом начинает предсказательница. — Никто не выживет, все полягут на поле боя… и ты с ними. И останется сын твой осиротевший один… Безотцовщина! Страшное слово. Кому, как не сыну Питера Пэна, чья слава пока только набирала обороты, было об этом не знать? И это то, что сулит судьба его ребёнку? — Разве у меня есть сын? — спрашивает неожиданно он у девчонки, чьи руки распростерты в разные стороны, как у распятой, а на ладонях все ещё разверзнуты всезрячие очи. — Нету, — соглашается та, но потом добавляет, — но будет! Ещё не закрыты глаза на руках её, и Румпель решается спросить: — Как… как мне выжить? Наверно, он должен совершить какой-нибудь невозможный подвиг, что-то из ряда вон выходящее, так он готов. Ради сына, ради его… Бэя, он готов на все. Но ответ для него — плетью по голове. — Бежать! — со стоном шепчет слепая, — ты должен бежать! *** Сабля тяжелая. Это самая тяжелая в их отряде сабля, но так должно быть. У него просто нет выбора, он не может оставить своего сына одного против всего мира, против этой вечной, нескончаемой войны. Между зубов Румпельштильцхена зажат лоскут от его мундира — не дождутся, не услышат его крика! Зажмурившись, мужчина со всей одури начинает бить себя по недавно здоровой, сильной ноге. Конечность пронизывает, словно тысячи игл, нестерпимая боль, а мозг пылает от такого безумия. Это неправильно, он не должен себя калечить… Должен. Ради сына. Наконец раздаётся долгожданный хруст. Что ж, прощай, целостность его бедной малоберцовой кости. Мало того, что — дезертир, так теперь он ещё и хромоногий калека. Но это ничего, все это неважно в сравнении с тем, что на эту ужасную войну призвать его больше не смогут. Осталось только защитить сына с женой, и все будет хорошо… *** — Ты жив? — удивленно спрашивает у него Мила. — Но ведь они все погибли… — Да, я жив, — соглашается Румпель, тут же меняя тему. — Это наш сын? Ты уже дала ему имя? — Нет, я пока только думала… — Бэйлфайр, его будут звать Бэйлфайр, — прерывает ее прядильщик. Женщина лишь пожимает плечами. Её равнодушие, хоть и так тщательно скрываемое, должно было уже тогда насторожить Румпельштильцхена, но его волнует в данный момент совсем иное — его сын. Его сын улыбается ему, когда счастливый отец берет маленького Бэйлфайра на руки. Разве нужно ему что-то ещё? *** — Знаешь, Румпель, мне сказали, ты сам травмировал свою ногу… Каждый их подобный разговор прерывается на первых же словах Милы под укоряющим взглядом Румпельштильцхена. «Ради сына…» — шепчет он, а жена связи не видит между дезертирством и защитой их ребёнка. — Лучше бы ты умер! — слетают с её губ роковые слова во время их очередной ссоры. Бэй плачет. Он ещё не понимает смысла слов, но ему уже не нравится, когда родители ссорятся. Мила все чаще пропадает в таверне, а Румпель прядёт как сумасшедший, стараясь прокормить свою семью. Все стабильно, пока однажды жена не уходит в неизвестном направлении. И Румпельштильцхен идёт по соседям… — Вы не видели Милу? Не знаете, где она? «Вот идиот, жену потерял, — шепчут за его спиной. — Девка давно глазки пирату заезжему строила, а этот хромоногий только сейчас заметил, что что-то не так…» — Дерись, — протягивает ему шпагу Джонс. — Ты можешь вернуть себе Милу, если покажешь, что достоин её. Докажи, что ты все ещё мужчина! Но пират просто не понимает, что может означать эта дуэль для Румпеля, уже лет десять как не державшего никакого оружия в руке. С кем останется тогда Бэй? … — Что я скажу сыну, добрый сэр? — не теряя учтивости даже при таких обстоятельствах вопрошает он. — Бэй не знает, что с его мамой, где она? — Скажи, что Мила оказалась достаточно умной, чтобы уйти от такого урода, как ты, слабак, — выплевывает Киллиан, отшвыривая прочь от себя калеку, один вид которого вызывает у капитана неконтролируемый приступ отвращения. — Прочь, ты её больше не увидишь… — Папа, что с тобой? — восклицает Бэйлфайр, когда Румпель израненный приходит домой. — Упал, ты же знаешь какие дороги у нас по осени, сынок, — улыбается сквозь боль мужчина. — А мама, ты нашёл её? — обеспокоено спрашивает мальчик, волнуясь не столько за мать, которая в последнее время вообще дома не появляется, безвылазно сидя в таверне, сколько за отца, который стал ещё больше уставать и под чьими глазами будто навеки залегли огромные чёрные круги. — Мама? — тихо переспрашивает Румпельштильцхен. — Она… её больше нет… Они обнимаются, будто впервые осознавая тяжелую правду — кроме них двоих у них и правда больше никого и нету… *** Беда приходит, откуда не ждали, но знакома Румпелю вполне. Война. Скоро день рождение его сына, четырнадцать лет… Тот самый возраст, с которого теперь отправляют на войну. Мерлин, они же совсем дети! — Нет, нет, не забирайте его! — умоляет прядильщик, с болью в глазах взирая на солдат, настигших их у края леса, куда они стремились сбежать с сыном. — Почему же, может и не заберём, — покручивая ус, замечает вояка, а затем приказывает, — на колени, нищий! Целуй сапог! — Папа, папа, не надо, — плачет за его спиной сын, когда Штильцхен падает на колени перед военным. — Бэй, отвернись, — в голосе обычно скромного доброго прядильщика сквозит такая сталь, что будь он посмелее — сам бы эту молодежь зеленую в дратых залатанных мундирах на место поставил, но, конечно, он этого не делает. — Не смотри. Бэйлфайр плачет громче, но заставляет себя отвернуться. А у Румпельштильцхена просто нет уже гордости, которую можно было бы потерять — всю, что была, растратил за годы лишений, в которые лишь сын был маленьким лучиком света во тьме для него. — Оставим этого урода пока что, ребята, — весело обращается к товарищам солдат, и вместе они уходят прочь по просёлочной дороге. Когда Румпельштильцхен рыдать уже готов от боли и отчаяния, почти из ниоткуда появляется странный старец, укутанный в ветхое рубище. — Я знаю, кто поможет тебе, Румпельштильцхен, — со странным пониманием говорит старик. — Темный. *** Ради сына. Он устраивает поджог, вламывается в замок герцога, крадет кинжал и все это время не устает повторять себе: ради сына, только ради него. На удивление металл кривого лезвия чист, будто крис только выковали — ни единого пятна ржавчины. По краям острия вьется затейливая рунная запись, которую Румпель обязательно взялся бы разбирать, если бы времени побольше было. В окружении сих знаков находится слово уже вполне понятное прядильщику. — Зосо? — скорее спрашивает мужчина, не совсем понимая значение хитросплетений букв-звуков. — Зосо, — повторяет еще раз Румпельштильцхен, а какой-то назойливый внутренний голосок ехидно подмечает, что неплохо было бы и в третий раз словечко повторить — глядишь, и хорошенькое из этого да и выйдет… — Зосо! — выкрикивает Штильцхен в третий раз, наконец понимая, что он только что сделал — вызвал Темного! Появившийся перед ним мужчина, кутающийся в глубокий плащ цвета хаки, подходит, как никто другой, для такого понятия, как «Темный маг». У Румпеля поначалу даже дух захватывает, когда он видит его таким могущественным, великим, но в то же время склоненным перед ним, бедным прядильщиком. Есть в этом что-то неправильное, что не дает Румпелю покоя. — Приказывай, господин, — подчеркнуто холодно и строго обращается к нему Темный, если бы Румпель сам был на его месте, он бы нашел тысячу и один способ вернуть кинжал, захватить мир, став во главе хаоса и посмеялся бы еще надо всеми впридачу. «Но я не Темный», — отрезвляющая мысль проникает в сознание прядильщика, но тот отмахивается от нее, как от зудящей над ухом мухи. — Господин… — протягивает Штильцхен, в чьей груди нарастает непонятный комок тьмы, ему приятно быть господином, ему приятна эта власть над чужой жалкой душонкой, знать бы только еще, как правильно ею воспользоваться. — Я хочу, чтобы ты защитил Бэя, Зосо, — объявляет он наконец свою волю рабу кинжала. Крис в руке начинает неприятно жечь, будто Румпель сделал и сказал что-то не так. Разве может Темный противиться воле кинжала? Что за глупости, конечно же нет. — Повтори свою… просьбу, Румпельштильцхен, — бархатным глубоким голосом протягивает Темный, в то время как прядильщика охватывает непостижимый ужас, на смену которому, впрочем, тут же приходит злость — почему Темный не слушается? Так сложно просто повиноваться? — Защити. Моего. Сына, — процеживает сквозь зубы Румпель, пытаясь охранять самообладание, власть все же — ответственность, как ни покрути. — А кто тебе сказал, что он твой сын? — будто насмехаясь, вопрошает Зосо, прядильщик готов убить его за эти слова. Неужели, даже сделавшись владельцем кинжала, он обязан перед кем-то отчитываться? Может, ему еще рассказать этому колдунишке про войну, про провидицу? или же Темному магу будет больше по душе услышать трогательную слезливую историю о том, как Румпеля бросил собственный отец, Малькольм, решившие, что жизнь в Неверленде в качестве Питера Пэна куда лучше жизнь в Зачарованном лесу, а тупоголовые чужие мальчишки, определенно, являются более приятным обществом, нежели собственный сын? — Кто сказал, тот будет молчать, — вопреки своим мыслям, ответил прядильщик. — А ты, Темный, помолчал бы лучше… — А то, что? — усмехнулся Зосо, когда Румпель решил переходить от слов к действиям. Один шаг, выпад — даже сломанная нога почти не мешает ему в этот важный момент — удар, бросок, и в грудь Зосо впивается его же кинжал. Темный бессмертен. Его никто не мог убить веками, только вот, когда из груди колдуна вырывается приглушенный стон, прядильщик понимает, что и тут Фортуна улыбнулась ему своей златозубой улыбкой. И что он за личность такая невезучая-то, а? Прежде чем испустить последний вздох, Зосо странно улыбается, будто обладает каким-то особым знанием, не известным никому, тем более такой деревенщине, каким по сути является его убийца. — Что ж, — закашлявшись собственной кровью, словно подытоживает он. — Удачи в начинаниях тебе, Темный… И прежде чем Румпель успевает спросить у умирающего мага, что же тот подразумевает под своей довольно бредовой фразой, тот заходится в предсмертной агонии, плавно переходящей в смех сумасшедшего, а тело самого прядильщика пронзает доселе неизвестная тому боль. Крис накаляется до предела. Когда металл возвращается в привычную форму, что-то в кинжале необратимо меняется. Что-то, что позднее принесет прядильщику не мало горя. Имя. На кинжале отнюдь не то имя, что было около часа назад. С трудом отходя от пытки, продлившейся не больше минуты, Штильцхен пытается разобрать новую вязь букв. Румпельштильцхен. Имя, начертанное на кинжале — его имя. *** Когда он возвращается в деревню и находит подле сына тех самых солдат, он даже не пытается отдавать себе отчет в своих действиях. Какой может быть здесь контроль, когда он сам — сгустившийся клубок постоянно меняющихся эмоций. В каком-то смысле Румпель ощущает себя той самой «пороховой бочкой». Если бы это был прежний Румпельштильцхен, он бы не посмел, испугался причинить боль другому человеку. Он бы попытался бежать, спрятать сына, вымолить на коленях его свободу. Но что-то новое, неразгаданное пока струится по венам бывшего прядильщика. Он — Темный. И его обидчики, посягнувшие на безопасность сына, ответят за все. Теперь настала их очередь молить его о пощаде. Первая магическая волна — самая сильная. Пугается и сам Румпель — уж не навредил ли он там Бэйлфайру. Но когда сын слегка пошатываясь, но соответствуя по внешности здоровому человеку, поднимается на ноги, отцовское сердце по немногу успокаивается. Бэй в порядке… И тут же на место беспокойству возвращается злость. Солдаты, не понимающие, по всей видимости, пока что смысла происходящего, смотрят на него с удивлением, даже с любопытством, какое испытывать могут только такие… тупые имбецилы. От очередного ругательства в груди Темного не шевелится уже ничего, будто воплотившись он потерял какую-то важную свою часть, отвечающую за сострадание и всепрощение. «Тем проще, — усмехается колдун. — Жалость была бы излишней. Сочувствие, как ничто другое, может помешать моей… мести. Им просто некуда бежать!» Он никогда не испытывал таких противоречивых эмоций — радость, злость, немного непонимание и какая-то странная благодарность, обращенная к покойному предшественнику, чей голос с очевидным одобрением звучит в голове. — Кто ты? — спрашивает его последний, оставшийся в живых солдат. — Розенкранц? — смеясь, подсказывает Румпель, чья память заметно улучшилась после превращения и теперь услужливо подсказывает, что это человек — его бывший сотоварищ по войне с ограми и — тот самый вояка, заставивший отчаявшегося прядильщика буквально несколько дней назад целовать свой сапог. — Или… — Темный в задумчивости потирает подбородок. — Дай подумаю, Шмякзельштицкен? Не удержавшись, Румпель хихикает, как может хихикать только либо безумец, либо же человек, обладающий абсолютной властью. Новоиспеченный маг еще не определился, к кому из этих двоих он себя отнесет. — Румпельштильцхен… — в голосе воеводы наконец появляется должное уважение. — Да ты же теперь Те-… — На колени, — не дает окончить ему предложения колдун, а затем на его губах расцветает ужасная, чудовищная ухмылка. — Целуй. Сапог. Да. Это власть, и как же сладка она на вкус. Румпель никогда не пробовал алкоголя, но готов был поспорить, что ни одному многолетнему вину не сравниться своей сладостью с властью, полной, ничем не ограниченной. Об этом же продолжает думать маг, когда с силой ударяет носком сапога под дых этому мерзкому солдату, который тут же заходится в кашле. Как же омерзителен этот мужлан… Но убивать его Румпельштильцхен не будет, он придумал кое-то получше. — Иди в город, дорогуша, — обращается он к солдатишке, подхватив того за ворот мундира. — Иди в город и не забудь сказать всем и каждому, чтобы они не смели мешаться под ногами у нового Темного и особенно — не смели трогать его сына. Ты ведь знаешь, что тебя будет ждать в противном случае? — смеясь добавляет мужчина, в котором с трудом угадываются прежние мягкие, до безобразия добрые черты бывшего прядильщика. Солдат в ужасе кивает, затем разворачивается и неловко ковыляет прочь — хромать ему до самого конца дней своих, как Румпель и сам некогда хромал. — Папа? Только в этот момент Румпельштильцхен в смятении осознает, что все это время Бэй был рядом, немым зрителем присутствовал на сей отвратной вакхалии. «Я ужасный отец…» — Папа, пойдем домой? … *** С этим мальчиком никто не общается, не играет. Его боятся, не вряд ли кто-то из деревенских жителей посмеет признаться в том. Бэй всегда тихо сидит в уголочке — рисует угольком на бумаге, которой у них дома теперь в избытке или же пытается плести браслеты из золотых нитей, спряденных отцом, только это — тайна, о которой знать никому не следует, тем более — Румпельштильцхену, которого, как бы мальчик не хотел признаваться, любить Бэй не просто не перестал — его любовь будто еще сильнее стала. «Отец стал Темным ради меня…» Было еще кое-что. Смутное предчувствие чего-то ужасного, неотвратимого. «А вдруг когда-нибудь папа устанет бороться со тьмой, что внутри него, покориться чудовищу? Он хотел защитить меня от всего мира… Но кто сможет защитить меня теперь от него, от собственного отца?» Будь Бэйлфайр постарше хотя бы на годик, он бы смог более трезво оценить ситуацию и никогда бы не пришел к таким довольно странным для четырнадцатилетнего мальчика выводам. Но он был сыном своего отца, и если романтик в Румпеле уже успел хоть как-то закостенеть, одеться в броню язвительности и сарказма, снимаемую только, когда мужчина оставался наедине с самим собой или же с сыном, то вот романтизм и героизм юного Бэя чуть ли не через край били, а богатое детское воображение красочно прорисовывало сцены смерти от руки обезумевшего отца… Любое проклятие можно снять. К этому выводу Бэй шел месяцами, устраивая отцу довольно заковыристые, порой просто неподдающиеся логике «проверки на доверие», сути которых он и сам не вполне понимал. Но теперь он знал точно — папу нужно расколдовать. А кто сможет помочь ему в этом лучше фей? *** С появлением Темного в Зачарованном лесу успело многое поменяться. В первую очередь окончилась та самая бесконечная война с ограми. Конечно, ценой за это стала жизнь одной из местных принцесс, но это было ничто в сравнении с сотнями спасенных жизней простых людей. Конечно, творить добро, уподобившись Голубой фее, Румпельштильцхен не стал, но в целом, жизнь стала куда более сносной. Изменился и он сам. Многое поменялось в его взглядах на жизнь. В чем-то Румпель стал немного философом, в чем-то — мудрым правителем. Теперь он начинал вполне осознавать значение войны, этой бесконечной игры, танца правителей, для кого-то — борьбы за власть, для кого-то — за свободу. Все это колдун понимал, где-то в глубине души жалея, что не дошел до этого раньше, хотя не обошлось и без влияния воспоминаний предыдущих Темных. Одна проблема осталась — эмоции, Румпельштильцхен так и не научился их контролировать. Частые вспышки гнева немало проблем доставляли Темному магу. Тот день был таким же, как и все дни. Румпель прял. Равномерное вращение колеса прялки всегда помогало мыслям встать на свои места. Бэй боится магии. В этом не было никаких сомнений. Взять хотя бы сделку, не давно заключенную с сыном. Мир без магии, подумать только… Разве такое вообще возможно. — Папа, скорее, пойдем, у меня есть кое-что важное для тебя! — восклицает с порога Бэйлфайр. Румпель даже не замечает, как укололся веретеном — ранка быстро восстанавливается А вот излишнюю возбужденность сына не заметить нельзя… — Пойдем, — осторожно соглашается колдун. — Это волшебный боб, Голубая дала, — восторженно лепечет мальчик. — Мир без магии… Папа, это наш шанс! «Шанс на что?» — мысленно с горечью усмехается Румпельштильцхен. Но монета брошена, портал открыт. Из последних сил цепляется Темный за руку сына, но силы неизбежно покидают его. — Бэй, нет! — словно овдовевшая женщина на похоронах рыдает он у обуглившейся воронки, и обещание слетает с его уст. — Я найду тебя, сынок, чего бы мне это ни стоило. *** Мистер Голд в нерешительности топчется у двери, ведущей в квартиру мистера Нила Кэссиди, как теперь зовут его сына. Чужое имя, чужой город, чужой мир… Все чужое, незнакомое… — Да не знаю я ничего о вашей собаке, миссис… — начинает было ворчать знакомый и незнакомый тощий взъерошенный мужчина с самого порога, ожидавший увидеть кого угодно, но не… его. — Папа? — Бэй… Первое желание Нила — оттолкнуть отца, бросить, как тот бросил его когда-то, лет тридцать назад (ведь тридцать лет прошло, да?). А потом… А потом Бэй просто не знает, что ему делать дальше, что еще сказать, ибо сказать им друг другу надо много чего. — Я люблю тебя… — бездумно выпаливает Кэссиди, пока Румпельштильцхен говорит нечто другое, повергающее его в откровенный ужас. — Я триста лет искал тебя сынок… Что? Мужчины удивленно смотрят друг на друга. Отец и сын понимают, что сказать друг другу им надо гораздо больше, нежели они предполагали вначале. В таком положении их и находит Эмма, ожидавшая увидеть крики, разбитые окна, но только не своего бывшего в компании подозрительно мирного Румпельштильцхена, попивающего какао с корицей по ее рецепту, между прочим. Впрочем, и Свон настраивается на мирный лад, стоит только Штильцхенам предложить ей чайку с мятой и булочку с маком, а когда приходит Генри, разборки отца и сына окончательно переходят в вечер семейных историй. Бэй даже не представлял, насколько ужасна была жизнь в Зачарованном лесу, пока Темным не стал его отец и не положил конец многочисленным войнам, а еще Штильцхена-младшего немного настораживает фраза отца о трехстах годах поисков сына. Тридцать, тридцать лет, ну не мог же Бэй в самом деле потеряться во времени? Как оказывается — мог. — Питер не так уж и плох, — пытается кудрявый юноша оправдаться под грозным взглядом отца. — Может, как вечно юный король Неверленда он и хорош, но вот отец из Малькольма отвратительный. — Деда Темный, — вклинивается в словесную баталию Генри. — А кто такой Малькольм? Встретившись с тремя любопытными взглядами, Штильцхен понимает, что попал. Хотя, чего таиться — свои все. И он рассказывает и об отце, и о трех пряхах, и о Миле, и даже о Крюке и лишении пирата бесполезной конечности. Правда, в некоторых местах Эмма все же зажимает Генри уши, видимо не подозревая о том, насколько хорош у мальчика слух. — Папа? — Румпель вот уже в который раз вздрагивает, когда Бэй так его называет. «Скоро привыкнет», — успокаивает свою совесть Нил, чувствуя груз вины и ответственности за се те тридцать три несчастья, что успели произойти с отцом во время его отсутствия, а затем произносит ту фразу, которую Румпель ждал последние триста лет. — Пойдем домой? И они едут домой, в Сторибрук, все четверо. в квартире остается лишь немного ошарашенный Крюк, видимо, не ожидавший, что вместо свершения мести, в Нью-Йорке на него свалится гора откровений. Потом пират хлопает себя рукой (той, что с крюком) по лбу и охает от боли и осознания: мальчишка, которого он некоторое время учил ходить под парусом. Это был сын чертового вездесущего крокодила! …