Идеал

Лань Цзинъи далёк от идеала. Это известно ему уже давно. Просто, как бы сильно он не старался, не стремился к совершенству, к образцу чистоты, праведности и благополучия, который навязывал ему орден Лань, ничего не получалось. Ну не может он всегда поступать правильно, не может проводить столько часов со свитками и чернилами, не сгибая спины, не может не разозлиться, когда случайная клякса вдруг портит страницу, стоившую ему титанических усилий. Не может объяснить, почему подрался с другим адептом, когда старик Лань хватает его за руку и нависает над ним, требуя ответа. Не может сдержать слёз обиды, когда случайно подслушивает, что старшие о нём говорят. Ханьгуан-Цзюнь возвращается в Гусу с мужем, и Цзинъи выдыхает, надеясь, что гнев Цижэня будет временно направлен не на него. Слухи о бурной молодости Усяня в Облачных Глубинах не утихают, и чем больше Цзинъи слушает, тем больше узнает себя в юном Старейшине Илин. Это пугает, и он клянётся никогда-никогда не пойти по его пути. Лань Ванцзи подобен утёсу, Вэй Усянь — дереву. Кора шершавая, в рельефных трещинах, колючие ветки и сучки проказливо хватают путников, проходящих мимо. Дерево — жизнь, плоды и цветение, оттенки зелени, сменяющиеся золотом и кровавым солнцем, пыл, скрытый внутри, способность загореться в любой момент. Ученики Пристани Лотоса все такие: им бы тянуться к солнцу и закончить в костре. Гусу же хочет видеть своих детей неприступными вековыми скалами. Как вода соскальзывает со скал, не оставляя и следа, так поцелуи Вэй Ина соскальзывают с лица Ханьгуан-Цзюня, не изменяя его бесстрастного выражения. Цзинъи вспыхивает, отворачивается. Всё-таки они — люди, а не элементы пейзажа… и они снова милуются при всех. Старейшина Илин звонко смеётся далеко позади, а Цзинъи неспокойно. Не может он превратить себя в гладкий камень. После девяти в Глубинах невыносимо тихо. Всё замирает, и даже ветер не дует; листья не шелестят, а воздух не двигается, и Цзинъи душно, ужасно душно. Часы едва ползут, пока он бегает взглядом по потолку. Родная постель гонит его прочь, и он поддаётся, надевает белые, «траурные» одежды, осторожно крадётся наружу. Так тихо, что хочется кричать. Шелест травы под его ногами нарушает тишину, подобно тому, как сам он нарушает покой здесь чуть ли не каждый день. Столько пространства в стенах Облачных Глубин, и ему всё равно нигде нет места. Цзинъи опускается на землю, заглядывает в тёмную гладь ручья. Собственное отражение бледное и как будто испуганное, а лента с вышитыми облаками кажется чьей-то шуткой. Узел распускается, и Цзинъи нервно перебирает ткань в пальцах, беспокоясь, чтобы не окунуть длинные концы в воду. Ткань такая приятная, вышивка такая красивая. Идеал. Можно ли ему вообще её трогать? Можно ли носить имя Лань, если ты совсем на них не похож? Сзади шаги; их едва слышно, но они оглушают, и Цзинъи оборачивается, испуганно замирает с лентой в руках. От тени на траве взгляд бежит вверх, по белоснежным одеяниям на чёрные волосы, оттуда — к облакам на лбу, ниже — глаза; звериные, золотистые, словно сухой бамбук, бездонные и холодные. Ханьгуан-Цзюнь моргает. — Повяжи ленту, как положено, — приказывает он после недолгой паузы, и Цзинъи словно ледяной водой обливает. — Д-да, — шепчет он и ёрзает, ожидает выговора: нельзя ведь гулять по Глубинам после отбоя, нельзя сидеть вот так одному на улице, пока все спят. А выговора не происходит. Лань Ванцзи тихо идёт дальше, и Цзинъи вдруг замечает, что из его руки свисают на концах бечёвки два пузатых кувшина «Улыбки императора». Всё-таки даже этот утёс не гладкий. Даже Ханьгуан-Цзюнь шершавый. Скала в трещинах и выступах, но ведь за них и цепляется взгляд — так может, идеала вообще не существует, может, и жизнь намного сложнее, чем тысячи домашних правил. Может, и он не лишний в этом каменном саду. Лань Цзинъи улыбается, завязывая ленту на голове.