С самого начала.

      Собственное сердце мечется за маской невозмутимости, в то время как показательно скучающий взгляд скользит по спине брата, на которую нацелено внимание больше половины потока, сидящего в аудитории.       Итачи – родной, близкий, но в то же время совершенно недоступный. Саске заперт в собственной коробке и до мира старшего ему не достучаться, не дотянуться. Так кажется. Возможно и вовсе чудится.       Его брат – преподаватель в его же университете, не совпадение – уже закономерность: когда пытаешься отстраниться, судьба подкидывает тебе нуждающееся в забытье под самый нос. От этого никуда не деться. Старший Учиха вечно в своих делах, младшему уже давно ощущается, что нет родному до него дела. В такое хочется верить больше, чем строить вплетаемые одна в другую иллюзии.       И когда они пересекаются взглядами прямо на парах, мальчишкой каждый раз словно в первый сглатывает, отводит взгляд раньше нужного, а Итачи после смеется, что Саске стоит перестать стесняться. Ведь ничего такого в этом нет.       Ничего такого в этом нет.       Не замечает, не понял – хорошо.       Итачи смеется и ощутимо тычет в лоб пальцами, но этот жест, ставший личным и интимным, все еще остается только их двоих. И демонстрируется лишь наедине. Саске цепляется за него и иногда, лишь иногда, позволяет себе мечтать.       Они живут раздельно, когда-то младший Учиха сам на этом настоял. Он ведь сильный, независимый, с головой. Только вот, обладая всеми этими и многими другими качествами, сам давно пропащий.       Настолько пропащий, что притворяется незнающим, запутавшимся, все для того, чтобы вечер, а может и пару дней провести в доме старшего, каждый раз ревностно цепляясь к мелочам: был ли здесь кто-то кроме него. И, когда замечает малейший непорядок, под ребрами холодеет так, словно случилось самое страшное в его жизни. Потом, конечно, уговаривает себя, что у Итачи, вообще-то, собственная жизнь, и ему, Саске, в ней места нет. Но каждый раз падает в омут с головой и оказывается, что под дном еще одно, тайное, а сам из пучин и не выгребал вовсе.       Учиха старается не думать, насколько глупым поводом является недопонимание отдельных моментов по учебе. Брат иногда смотрит настолько проницательно, в самую душу словно, что думается будто все скрытые мотивы и замыслы прочтет на духу. Саске прячет самое чувственное в глубине, потому испытывает легкую боль, но каждый раз от той отмахивается. Плевать. Пройдет. Когда-нибудь.       В очередной раз они сидят на темном, с коротким ворсом ковре в окружении подушек, исписанных листов бумаги и раскрытых учебников. Сидят друг напротив друга, практически соприкасаясь коленями. Кажется, стоит поднять взгляд, упрется вплотную. Лбом ко лбу.       Глаза от строчек все же отрывает, смотрит выше, скользит по складкам футболки у плечей, кадыку, аккуратному подбородку и губам, на которых замечает мягкую улыбку. Саске тут же дергается, мажет пальцами по листу и мнет тот совершенно случайно.       – Ты нервный в последнее время. – Итачи замечает все. Да и как здесь не заметить. Мысль об обеспокоенных друзьях вертит хвостом раз на задворках сознания, но Учиха прогоняет ту прочь.       – Да так. Не важно. – брат ответу не верит, с завидными спокойствием и равномерностью откладывает в сторону книгу, наклоняется вперед.       Саске смотрит молча словно загипнотизированный.       И тогда старший, легко передвинувшись вперед, вдруг пальцами скользит по его бокам, перебирает, а у Саске под ребрами бьются светлячки. Сам он невыносимо чувствительный, заваливается назад, отпихивается от щекотки как может, беззвучно выкручивается, пока в какой-то момент не застывает, прошибленный током. Ноги, согнутые в коленях, слегка дрожат, а сердце заходится ритмом. Самому становится так приятно, что совсем немного краснеет. Но этот румянец невыносимо заметным на обычно бледных скулах. Итачи не останавливается, добиваясь полной капитуляции, неожиданной скользит пальцами под майку и под этим холодным прикосновением парень выгибается дугой, отворачивая голову. Выгибается, а после издает сдержанный стон.       И тогда они оба замирают.       После мгновения паузы, Саске резко, в панике, сучит ступнями по мягкому, отгребает в сторону, но ловит на себе темный взгляд, а после, после оказывается накрыт ласковой тенью. И губ касается мягкое.       Старший целует мягко, но настойчиво, а младший, для себя неожиданно, отвечает зверенышем, торопится и нервничает, пока весь этот мираж не развеется. Когда ощущение поцелуя пропадает, тогда брюнет теряется. Он смотрит в расширенные зрачки и тянется за новым.       Целует, обнимает за плечи, сам выравнивается, в то время как родные руки совершенно так как надо скользят по телу и от этого чертовски ведет. Саске прижимается ближе, а после смелеет, углубляет поцелуй и сгребает пальцами ткань чужой футболки, облизывается, задыхаясь.       Немногим после лишается собственной майки, соприкасается с братом обнаженными торсами, а после тот спускается ниже, оставляет поцелуи на светлой коже, в то время как младший слегка сгибает разведенные ноги в коленях, поджимает пальцы на ступнях и тянет руки за голову, изгибаясь от невозможности вытерпеть ласки. Ощутив поцелуи на напряженном животе, поджимает губы, заставляет себя посмотреть, а, увидев темную макушку сосредоточенного Итачи, что как раз взялся за край шорт, запрокинул голову, сладко замычав.       В какой-то момент Саске хочется проснуться, но шелест ткани и прохлада воздуха, прильнувшего к разгоряченному телу, красноречиво говорит о том, что сладких снов нет. Все реально.       И когда Итачи вдруг пропадает, а юноша, лишившийся одежд и смолкший, напряженно замеревший от смущения с оголенными нервами и таким же стояком, остается распростерто лежать на полу, во всей квартире виснет тишина. Однако, когда тепло в виде чужого присутствия возвращается, член обвивают тонкие пальцы, младший Учиха задыхается в месте, полном воздуха, потому что становится невыносимо.       Старший мудрит все больше: ведет губами от мошонки до головки, влажными пальцами проникает между ягодиц, в то время как Саске готов кончить от одного только прикосновения. Тогда Итачи сжимает под уздечкой, обламывает, удерживает, в то время как другие вновь проталкивает глубже после длительной разминки в кольцо мышц, принимаясь методично трахать брата пальцами.       И, когда уже оба не могут, ведущий устраивает худые ноги у себя на талии, а нижний послушно и доверчиво скрещивает лодыжки за спиной, потянув ближе.       Саске в момент долгого проникновения даже морщится, кусает губы – больно, но смотрит в глаза Итачи и, черт отдери, тонет. Расслабляется как может, проявляет инициативу – получается плохо. Тогда позволяет брату повести, а сам, пускай невыносимо ведет, подстраивается, цепляется короткими ногтями за сильные плечи, что так привык видеть только со стороны, сдержанно стонет при учащении толчков и вскидывает бедра навстречу, не желая прекращать. Рука старшего оказывается между тел, ласкает чуть опавший от неприятных ощущений член, пока сам, наконец дорвавшись до желанной близости, ловит частые, томные вздохи с заалевших от поцелуев губ, смотрит увлеченно и не может оторваться, пока сам не замирает в за несколько десятков секунд до кончившем брате, изливаясь и запоминая все – растрепанные волосы, мягкость черт, разомкнутые уста, разгоряченность – до малейшей черты, а после долго-долго младшего обнимая.       Он все знал с самого начала.