Прошу, вернись

Чувствую себя ужасно, морально истощённо, точно внутри что-то погибло. Вся конструкция, находящаяся за реберной клеткой и в черепной коробке, словно рушится, крошится на осколки невыносимо медленно и чрезмерно болезненно. В меня будто проник безмерный груз чего-то очень тяжелого, обжигающего. Просочился в самую глубь, желая уничтожить, и довести до того самого белого каления. Настроение, как расшатанная стрелка циферблата, мельтешит из стороны в сторону, играясь с эмоциями, самовольно выходящими из-под моего контроля. С неких пор они правят мной, а не я ими. Я ослаб, потерял себя в один из самых горьких и ненавистных мне дней, после чего наступила безграничная чёрная полоса, длящаяся уже которую неделю подряд. Зачастую слёзы водопадами скользят по щекам, солью оседая в глазах и массивным комом подступая к гортани, от этого даже дышать становится труднее. Должно быть, это то самое удушье эмоциями? Иногда становится вроде легче, умиротворение укутывает в свои объятья, успокаивая и вселяя надежды на то, что муки с прыжками нервной системы скоро прекратятся. Но стоит окунуться в былые времена, как острые пруты Госпожи Истерики пронзают все нервные окончания, душераздирающими криками вырываясь извне моего ослабшего и исхудавшего тела. Часто запираюсь в спальной комнате и просто молча лежу на кровати, мысленно утопая в прошлом, снова подкармливая израненную душу болью и резью в сердце. Делать совершенно ничего не хочется, руки словно неподъёмно опустились, их покинули силы и желание творить. Выхожу из своей берлоги в другие комнаты дома только чтобы поесть... И то нормальным приёмом пищи мои деяния не назовешь, поскольку они хранят в себе жалкие две ложки, после которых каждый раз в животе появляется недуг. Но даже эти ничтожные граммы еды насильно запихиваю, чтобы не изводить собственный организм голодом, доводя его до полнейшего истощения. Знаю, что моя нынешняя сытость — всего лишь иллюзия. × flashback × — У тебя талант, Чон, — мужская рука с заботой ворошит мои волосы, что и без того походят на птичье гнездо. — Может, попробуешь податься в музыканты? Тебе ведь нравится это занятие? — Мин сладостно улыбается, бросая взор на пианино, расположенное перед нами, сидящими на небольшой скамейке. Тонкие пальцы с довольно широкими суставами медленно пробегаются по клавишам любимого инструмента, заполняя комнату приятной мелодией. Моя спина тут же выпрямляется, и ушки слегка вздрагивают, а очи жадно впиваются в умелые фаланги пальцев, зажимающих белые с черными перекладинки. Музыка обрывается, после чего добрые миндалевидные глаза вновь пронзают меня, от этого сердце начинает биться в разы быстрее, вздымая мою юношескую грудь. В просторе общажной комнаты летает аромат сигарет с ментолом. Паутина красуется на каждом уголке мебели, но только драгоценный инструмент всегда в идеальном виде, поскольку для Юна он — самое ценное... Мужчина бережет его, как зеница око. Даже крупицы пыли ежедневно исчезают с поверхности лакированного дерева. — Ты обязан попробовать, я уверен, тебя ждет успех, — чужая холодная ладонь, словно побывавшая под давлением ледяной воды, захватывает моё запястье, чуть больно сжимая. — Взгляни на свои руки, — глаза цвета горького шоколада пристально смотрят, заглядывая в самую глубь, в потаенные клеточки души. Эта пара омутов отражает в себе целый космос, созерцать который можно часами. Робко перевожу взор на собственные кисти рук, внимательно вникая в речи Мина. — Длинные пальцы с отличной координацией движений. Хороший слух, — тихонько толкают в ухо, все ещё продолжая сосредоточенно и с некой сердитостью одаривать взором. — Ты обязан, хотя бы ради меня, — мужчина потирает свой нос левой рукой, которая лишена из-за несчастного случая трех пальцев. — Но, кажется, моя музыка не настолько хороша, — неловко пожимаю плечами, смущенно опуская голову на грудь. Чувствую, как резко запястье посещает холодок от исчезновения чужого прикосновения. — Дурень, ты моим словам не веришь? Обидеть меня решил? — Юн тянется к пачке сигарет, лежащей на краю скамьи. Зажимает тонкий прут между искусанными губами, поджигая его мелким огоньком, исходящим из белоснежной зажигалки. Глубоко вдыхает токсичный дым, через пару секунд выпуская его наружу сероватым облаком. — Просто не бойся и действуй, Чонгук. Я верю в твои способности больше, чем у кого-либо другого, — щелбан прилетает в мой лоб, вынуждая резко заморгать и нахмурить брови. Слегка сиплый смех красит тишину комнаты, после чего руки сами тянутся к излюбленному инструменту, касаться которого зачастую приходится только благодаря Юнги. Благодаря тому счастью, посещающему меня во время нахождения рядом с блондином, обладателем самых больших мешков и синяков под глазами. Я люблю этого человека настолько сильно, что вожделею всю жизнь находиться вблизи него. Хочу ежедневно на протяжении отведённого мне времени слышать сипловатый голос и смотреть в добрые и мудрые очи. Даже когда Юн смеет ворчать и ругаться, хмурясь и негодуя, мне продолжает нравиться находиться рядом с ним. С его присутствием жизнь играет другими красками, которые словами невозможно описать, но с их помощью я продолжаю двигаться вперед. Музыка создается только с мыслями о Юнги. Руки сами движутся по клавишам, будто каждая мелодия о Мине, только о разных его составляющих. Эта любовь не та, о которой вы могли подумать. Я души в нем не чаю и творю лишь для него, веруя, что моя жизнь неразрывно связана с ним. Моя любовь не в романтическом смысле. Моя любовь иная. Она мощнее и намного чище. Уверен, что настолько сильно, как это делаю я по отношению к Юнги, никто испытывать чувства не смеет. × end flashback × Свежий воздух обдувает тело и порывисто врывается в легкие, от этого я немного ежусь, покрываясь мурашками. Шагаю по знакомым улицам, потупляя взор к ногам. Желаю взглянуть в те окна жилища, куда теперь вход для меня воспрещён. Каждый день прихожу к этому дому, всё так же к семи вечера, как и раньше. Только вместо счастья и радости, сгусток печали и тоски разрывает изнутри. Шум дороги игнорируется, как и суета прохожих, иногда смеющих задеть меня своим плечом, шикнув, чтобы я разул глаза. Но мне на всё абсолютно наплевать, я равнодушен ко всему окружающему. Я ведомый своими скорбными чувствами. — Идиот, — неожиданно меня хватают за капюшон, мощно дергая назад, а мою шею удушливо сдавливает горловина толстовки. Резко по щеке прилетает мощная пощечина девичьей ладони. Но взгляд мой не становится яснее, он по-прежнему пуст и безэмоционален. — Ты хотя бы смотришь, куда идешь? — девушка остро пронзает пылким взглядом, шибко раздувая узкие ноздри. На её плече висит тяжелая сумка с гитарой, которая визуально кажется увесистей хозяйки. — Тебя чуть трамвай не сбил, придурок! — И что? — роняю я, сильно сжимая кулаки. — И что с того?! — более громко вырывается наружу, после чего слёзы большими жемчужинами выбегают за буйки, стремительно срываясь с исхудавших скул. Обессиленно падаю на колени, не сдерживая всю тягость и горечь. Плачу так громко, насколько позволяет сила голоса. Истошно кричу его имя и бью дорожную плитку руками, совершенно не чувствуя, как кисти заливаются кровью. Девушка шокировано смотрит на меня, становясь на время декоративной куклой, не способной на дар речи и координацию движений. Она оглядывается по сторонам, ловя косые взоры окружающих, тут же начавших осуждающе перешептываться. Он ушел. Мин ушел. Ушел туда, где найти я его не смогу. Тот пожар унес его в другое измерение, не оставив мне даже шанса выразить ему всю мою любовь и благодарность. Части пианино, не успевшего сгореть до тла, и обгоревшие стены общажной комнатушки — всё, что осталось от Юнги и наших встреч. Ещё один несчастный случай в жизни Мина забрал его языками пламени, вызванными незатушенной сигаретой. — Вернись! Прошу, вернись! — из души вырывается пронзительно громкий крик отчаяния, ожесточенно терзающий голосовые связки. Чужие руки падают на мои плечи, а затем на щеки, стремясь стереть наплывы слёз. Но я отбиваю их, не желая быть кем-то утешенным. Вообще ничего не желаю, лишь бы мне вернули Мина. — Я не знаю, что у тебя случилось. Но тот человек... Он бы явно не желал, чтобы ты так убивался по нему. Чтобы так изводил себя, ставя чёрный крест поверх своей юной жизни. Никогда не стоит падать духом. Никогда и не при каких обстоятельствах. Мы значительно сильнее, чем нам может казаться, — голос незнакомки звучит нежно и взволнованно. Она кладет гитару рядом со мной, протягивая аккуратную ладонь. Подушечки пальцев изранены тугими струнами, а ноготь на мизинце значительно длиннее остальных ногтевых пластин. — Найди в себе силы. Девушка хватает меня за запястье, дергая на себя и позволяя уткнуться в хрупкое, но такое сильное плечо. Хочу оттолкнуть её, но она крепко прижимается, прям на ушко проговаривая предложение, на мгновение осушающее мои слизистые осадки: — Хотя бы ради памяти и благодарности, во имя дорого тебе человека... живи! «Я буду безмерно рад, если ты решишься и позволишь миру увидеть свои творения. Сделай это... хотя бы для меня» — слова Мина клинком поражают в самое сердце, и я замираю, молча роняя слёзы. — Я обещаю, мою музыку услышит каждый, — выплакав все слёзы, которые есть, хрипло спускаю с губ, запрокидывая голову к небу, затянутому хмурыми тучами. — Наблюдай за мной, а я исполню твою мечту, Мин Юнги!