Я расскажу тебе

      Извечно холодный мрамор обжигает кожу, но Трандуил лишь криво улыбается, выдыхая. Задумчиво проводит пальцами, повторяя причудливые узоры, по старой привычке оглаживая витиеватую вязь рун. Отворачивается, бросая на миг рассеянный взгляд на дрожащую полосу горизонта в багровом мареве заходящего солнца; столь же далекого и эфемерного, как и, быть может, чересчур многое в его собственной жизни.       Горькая усмешка искажает губы, и он устало проводит рукой по спутавшимся волосам, расплетая растрепанные косы. Проклятая корона, как всегда, тошнотворно тяжелая, лежит на сером, тенями разрисованном мраморе, под диковинным переплетением ветвей старого дуба кажущимся расколотым на двое, а после и вовсе в дребезги разбитым. И вновь кривое отражение в зеркале его жизни, как ни забавно.       Граненые изумруды чуть поблескивают странным светом изнутри, будто чистым звездным, мог бы Трандуил сказать, но, нет, едва ли — скорее уж блеклой тенью былого. Оттого дурно становится.       Он прикрывает на миг глаза, лихорадочно сильно сжимая в пальцах тонкое плетение венца и едва сдерживаясь от того, чтобы и вовсе разломать на части, в пыли втаптывая. В памяти сама собой возникает выцветшая картинка воспоминания: Леголас, слишком маленький и до смешной горечи взъерошенный, зачарованно глядит в танцующие блики точеных граней самоцветов короны; все пальцы тянет, словно и взора оторвать не может вовсе.       Смотреть на это в то мгновение было неожиданно больно, — Трандуил помнит, будто и произошло то не тысячелетия назад, а совсем недавно. Больше всего на этом проклятом свете желал он, чтобы Леголасу никогда не пришлось надеть этот венец на голову, но теперь не забавляясь — столкнувшись в странной схватке с излишне жестокой реальностью, предсказуемо проиграть.       Его сын, — давно уж только его, — был слишком хорош и светел для этого мира, как когда-то неуловимо давно была и она. Помнится, именно об этом Трандуил подумал при первой их встрече — слишком прекрасна, слишком чиста. Такие не живут подолгу — они загораются в одно мгновение ярчайшим огнем, а в следующий миг потухают, едва успев осветить, заставляя верить, ту уродливую часть мира, которой бы лучше навсегда во тьме остаться.       — У тебя вырос достойный сын, сердце мое, — рассеянно усмехнувшись, шепчет он, поглаживая холодную плиту. — Даже при таком отце.       Мрамор под пальцами привычно шероховатый, в редких местах изуродованный шрамами гравировки. О, Трандуил предпочел бы и не знать никогда тех букв, что были когда-то вырезаны равнодушной рукой безликого мастера. Но его желания имели отвратительное свойство никогда не сбываться. И этот раз едва ли был исключением.       — Хочешь, я расскажу о нем? У нас ведь целая вечность впереди.       У них, быть может, действительно была вечность. У нее — в вечном свете, у него — во тьме, когда-то чужим огнем разогнанной. Вечность.