Hunger

Их выбросило на берег, хотя берегом это назвать сложно, как и островом тоже, в принципе. Обосраные скалы посреди моря — ни дать, ни взять. Тилль помог Петеру взобраться на них, распугав чаек, после чего они долго шокированно молчали, глядя на мутный горизонт так, будто сейчас появятся спасатели и их заберут на сушу — мокрые, продрогшие, уставшие. Из-за сильного стресса Петер даже не сразу заметил глубокую царапину на плече, что ещё сочилась кровью. Они надеялись, что их поиски займут не более суток, поэтому подбадривали друг друга, шутили и вспоминали, что хотели сделать, а что уже готово. Тилль постоянно то трепал второго по волосам, то по-дружески трогал за плечи. Однако прошли сутки, вторые, третьи; никто так и не прибыл. На третий день жрать хотелось настолько неимоверно, что живот начал вспухать; его скручивало в рвотных позывах, да только кроме желудочного сока там было пусто. Пить хотелось ещё больше. Попытка пить морскую воду не увенчалась ничем хорошим. У друзей болезненно потрескались губы, покрывшись белым налётом. У Петера загноилась рана. На четвёртый день (хотя по ощущениям прошла уже вечность) Тилль ненавязчиво поднял тему отношений, плавно подводя её к Петеру и что давно уже хочет его трахнуть. Вроде бы тоже в шутку, но Тэгтгрен настороженно скосил глаза в его сторону, нервно хохотнул и отодвинулся, сказав, что боится и чтоб Тилль к нему не приближался. Петер всегда был довольно проницательным, поэтому отличить шутку от истинных намерений вполне умел. В ночь на пятый день был шторм. Волны грозили смыть обратно в море, однако то, с каким упоением они пили грязную дождевую воду не передать словами. Они цеплялись за острые скалы, обламывая ногти, подставляли лица небу и пили, пили; слизывали лужицы с камней, раня язык, но в тот день это было самым прекрасным на свете действом. В какой-то момент Петер, увлёкшийся сбором влаги, не заметил, как крепкая рука легла ему на затылок, удерживая, а чужой язык забрался в рот. Рефлекторно прикусив его, оба замерли, чувствуя помимо затхлой слюны ещё и медный привкус и, чёрт, им это нравилось. А потом Петер, очнувшийся от кайфа, отшатнулся от немца, но было поздно: Тилль крепко его держал, будучи крупнее и тяжелее в принципе. Он тогда сказал, мол, раз их не нашли в первые дни, значит, и не искали. А значит, если и найдут, то не скоро, а поэтому последние дни своей жизни Линдеманну хочется провести с удовольствием. Откуда у него ещё были силы?.. Петер рычал, орал и извивался; пытался даже драться, но силы моментально покинули его; его больно придавили к мокрому камню и взяли. По-животному, быстро, лихорадочно, удовлетворяя исключительно свои потребности. А Петер… Петер глотал собственный вой, боль, унижение, но отрешённо слизывал остатки дождя и свои скупые слёзы от предательства. Через неделю истощавший Тэгтгрен почти свалился в голодный обморок, а когда открыл глаза, заметил странно блестящий, внимательный взгляд на себе. А ещё чайку. Огромную, жирную, аппетитную чайку, что тоже смотрела на него тупым оранжевым глазом, выискивая самые вкусные места. Тилль улыбнулся, когда Петер, внезапно почувствовавший жажду жизни, озлоблённый и крайне оскорблённый, вдруг с невероятным проворством кинулся на птицу, сворачивая ей шею и жадно взгрызаясь в мясо чернеющими зубами, нахватавшись сдуру полный рот перьев. То, что он давно поехал мозгами, швед подозревал, однако ему, с пошатнувшейся психикой — с подачи друга — всё сложнее и сложнее было оставаться человеком. Он зубами рвал сочное мясо, глотал кровь, которая тут же сворачивалась, отчего не ожидавший такого насилия желудок среагировал вполне естественно — рвотой. Тилль наблюдал за этим с еле сдерживаемым желанием присоединиться к трапезе, однако, в голову забилась давняя ещё, но очень навязчивая мысль, когда он смотрит на друга. На его торчащие острые локти — что при сгибе будто вот-вот порвут кожу; на выступающие дуги рёбер, на тощие, но такие аппетитные ляжки и, конечно же, задницу. Линдеманну хотелось бы, правда, при нормальных обстоятельствах помять её, шлёпнуть, а потом хорошенько выдрать, но чтоб не против воли Петера — а может и против, тут надо подумать — однако сейчас кроме как о жёстком мясе он думать не мог. Он наблюдает за мучениями друга, подползает, внимательно запоминая: и без того страшненькая внешность теперь стала вовсе пугающей. Глаза ввалились и помутнели, череп будто прорезался изнутри, а грязные, закатанные волосы практически дредами хаотично падали на лицо. Тот непонимающе-дико уставился на Тилля, с остервенением пережёвывая сырое мясо. Возможно, Тилль выглядит слишком опасно, потому что Петер дёргано отползает на другой край скал со своей добычей. Линдеманн следует за ним. Что-то щёлкнуло внутри, и Тилля больше ничего не сдерживает. Эта всепоглощающая вседозволенность. Почти. Он отбирает недообщипанную тушку со звериным рыком, такой же слышит в ответ, но что может лёгкий Петер против пусть и знатно обессилевшего, но всё-таки более здорового Тилля?.. Когда на второй неделе они валялись под палящим солнцем, в солёном налёте и прилипшими к нёбу языками, иссушенные и еле живые, Тилль признаётся, что всегда думал о каннибализме и его последствиях. Насколько это плохо и так далее. Пришёл к выводу, что люди, в сущности, такое же мясо; такие же животные, и в этом нет ничего страшного или стыдного. О, Петер понимает. Понимает, к чему тот клонит, поэтому дрожащим голосом просит не подходить, не трогать, ничего с ним не делать, потому что время для безобидных намёков прошло, и Линдеманн уверенно направляется к нему. На драку это не похоже, так, больше на вялую борьбу, однако отчаянье, с которым Петер отбивается от навалившегося друга, достойно какой-то финальной битвы в фильме. Тилль просто хватает своими ручищами его тонкую шею, надавливая всем весом — на большее он вряд ли способен. Швед дёргается, хрипит, хватает ртом воздух, и, чёрт возьми, он не прогадал — это, пожалуй, была его лучшая идея в угасающем мозгу. Тилль, радостно отвлёкшийся на такую простую жертву, не заметил, как в руке оной оказался острый камень. Один удар — и брызнувшая Петеру на лицо кровь была каким-то доказательством победы над смертью. Тяжело дыша, он одуревше уставился на поверженного друга, и под истерический смешок его пробило крупной дрожью. Камень выпал из ослабевших, изодранных пальцев, покатившись в воду. Не веря собственной удаче, он кое-как перевернул тяжёлое тело, не зная, что сейчас вообще ощущает — страх, отвращение или радость? Он вскрикнуть не успел, когда Тилль вдруг ожил. Схватил его снова за горло и за волосы, со всего размаху прикладывая головой о камни и забираясь сверху. Теперь сомнений нет — Линдеманн его точно убьёт. Он заверещал, когда пальцы впились во впалые щёки, отросшими ногтями прорывая плоть, а его самого приподнимают за челюсть, с отдачей, с мстительным упоением опуская на осколки затылком. Ещё. А потом ещё. До характерного хруста. Пока израненный Петер не перестаёт сопротивляться, тихонько поскуливая. Глаза закатились. Последний удар — и обезумевший Тилль жадно взгрызается в распластаеное тело, как раз между плечом и открытой шеей, с извращённым удовольствием глотая хлынувшую кровь. Он пил её, наполняя ссохшийся желудок тяжёлой, густой жидкостью, как вдруг понял, что Петер ещё живой. Тилль никогда не забудет этот взгляд. Он с искренним сожалением берёт такой же самый камень и в несколько ударов в висок добивает его, теперь беспрепятственно добираясь до места своих грёз. Рвёт сладковатое мясо, рискуя умереть от такого количества тяжёлой пищи на две недели голодания, но набивает живот до отказа, несмотря на приступы тошноты, и, сыто прикрыв глаза, отрубается. Нашедшие его спасатели не стали задавать вопросы. Обглоданное тело Петера, с изрядно поклёванным до неузнаваемости чайками лицом, Тилль выбросил в море, ещё когда заметил маячок катера. О случившемся он никому не рассказывал, лишь изредка вспоминая с грустью этот умоляющий взгляд темных глаз.