Милосердие

      В лагере стояла привычная вечерняя тишина. Кто-то переговаривался полушепотом, кто-то грелся у костра, лихо поворачивая нежно шкворчащую фазанью тушку, кто-то приводил в порядок меч после утренней облавы на лютых мертвецов, а кто-то незатейливо спал. У Вэнь Сюя же было неспокойно на душе. Не в силах сомкнуть глаз, он снова засел за донесение для отца о визите в клан Сун. Слухи не врали: глава явно сносился с мятежниками из Нечистой Юдоли. Вспомнив его лживое угодническое выражение лица, Вэнь Сюй ощутил привкус тошноты во рту. Как этот подлый старый лис юлил! Даже пообещал отправить внука учиться в Цишань Вэнь. Внук, мальчишка лет десяти, что всю церемонию приветствия так и норовил спрятаться за мамкину юбку, на радостях побледнел как мел и, кажется, чуть не лишился чувств. Бедная его мать.       Мысли путались, и это лишь усилило беспокойство. Окончательно сбившись, Вэнь Сюй заерзал, мельком бросил взгляд на меч в ножнах у края стола, на отцово письмо в стороне, на туго свернутую грамоту с тяжелой печатью в виде солнца и раздосадовано захлопнул недописанное донесение.       Вэнь Чжулю все еще не возвратился.       Еще днем они должны были сняться с лагеря, однако ближе к сумеркам пришли вести из клана Сун о нескольких лютых мертвецах, что, видимо, уцелели во время утренней зачистки. Вэнь Сюй, не особо полагавшийся на слова главы Сун, настоял на дополнительной охране для своего помощника, и Вэнь Чжулю уехал разбираться.       И до сих пор не вернулся.       В это время года в палатке все же было зябко, потрескивал огонь, разведенный посередине, а за пологом свистели предзимние полевые ветра. Раздались три резких переливчатых свиста: рука невольно дернулась к кинжалу на поясе. Началась третья стража*. Разжав ладонь и нахмурившись, Вэнь Сюй похлопал себя по продрогшим плечам и устало потер переносицу. Позвать людей и спросить насчет вестей от Вэнь Чжулю? Но не успел он решить, как полог палатки приподнялся и на пороге застыл один из адептов. Он поприветствовал господина и сообщил, что Сжигающий ядра только что вернулся. Вэнь Сюй хотел было вскочить, броситься навстречу, но сдержался, отвернулся, чтобы заклинатель не увидел, как загорелись его глаза и как Вэнь Сюя бросило в краску. Лишь ровно произнес, сжав руку в кулак:       — Пусть немедленно явится и доложит, что заставило его так задержаться.       — Позвать генерала Чжао? — уточнил заклинатель уже у порога.       — Нет. Это ведь всего лишь лютые мертвецы, — отмахнулся Вэнь Сюй.       Когда адепт ушел за Вэнь Чжулю, он встал, прошагал по палатке, заложив руки за спину, размышляя. Нет, это клан Сун. И если только они посмели… если только эти гнусные отродья посмели… он спустит с них по двадцать шкур с каждого! Вэнь Сюй сжал губы с холодной мстительностью, но тут же яростная решимость сменилась напряжением: за пологом палатки послышались голоса и шаги.       Голос Вэнь Чжулю звучал как обычно — сдержанно и ровно. Неужели обошлось без ранений? Или воля этого невероятного человека до того сильна, что он способен стерпеть все? Почти все.       На мгновение дурные мысли Вэнь Сюя сменились коротким воспоминанием, и на душе мгновенно потеплело. Наедине с ним голос Вэнь Чжулю будто смягчался от безэмоциальнального стального тона к по-наставнически бархатному.       — Господин, простите, что заставил вас ждать. Вэнь Чжулю сожалеет.       Стоя спиной к Вэнь Чжулю и не решаясь обернуться, Вэнь Сюй, ощутил, как волнение жаркой и ледяной волнами бросилось по жилам. Что-то в дыхании Сжигающего ядра было не так — слишком рваное. Вэнь Сюй приказал всем прочим удалиться, и когда шаги их стихли, он торопливо развернулся и невольно шагнул вперед. Лицо Вэнь Чжулю было бледно — бледнее обычного –, и тонкая струйка крови стекала со рта.       — Сколько их было? — нахмурившись, он быстро подошел и, вытащив из-за ворота платок, отер лицо не шелохнувшегося Чжулю.       — Все, кто может сражаться мечом.       — Сколько осталось?       Вэнь Чжулю замолчал, опустил взгляд и, кашлянув, стиснул одной рукою грудь. — Не знаю. Я потерял сознание. Простите, — он отстранился и низко поклонился, несмотря на слабую попытку Вэнь Сюя помешать ему.       — Сколько твоих на ногах?       — Чуть меньше половины, господин. Еще трое ранено. Остальные…       — Я понял, — прервал его Вэнь Сюй, выпрямившись в струну.       В голове стояла звенящая тишина, такая мучительно болезненная и колючая. Он взял себя в руки и глубоко вздохнул.       — Садись, — он указал ему на свой стул и двинулся к полевому ящичку со снадобьями; Вэнь Чжулю повиновался, лишь оглянулся проверить, нет ли кого поблизости к палатке. — Хорошо, что сестрица Вэнь Цин передала мне кое-какие ее последние лекарства.       Рана на груди Вэнь Чжулю оказалась ощутимо болезненной — след от талисмана прожег плоть до мышц –, однако неопасной, и все же он сделал робкую попытку урезонить Вэнь Сюя, когда тот аккуратно раскрыл ворот его ханьфу:       — Надо было все-таки позвать целителя. Господину не стоит лечить слугу.       — Скоро закончится третья стража, он спит. К тому же, ты ведь опять никому не сказал о ранении, так?       При этих словах молодой человек так наигранно строго, будто ругая дитя, посмотрел на Вэнь Чжулю, что тот не сдержался, отвернулся, смутившись, и Вэнь Сюй с улыбкой заметил, как краска залила его лицо и как дрогнули уголки губ.       — Что вы сделаете с кланом Сун? — вдруг спросил Вэнь Чжулю, и Вэнь Сюй ощутил ледяное напряжение в скулах.       — Сейчас это волнует меня во вторую очередь. Сначала скажи: как ты себя чувствуешь?       Он закрепил исцеляющий талисман поверх раны, завершил перевязку и, вытерев руки от крови, присел на корточки и положил ладони на плечи Вэнь Чжулю. Их взгляды теперь встретились — один полный огня, второй льда. Не дожидаясь ответа (разумеется, Вэнь Чжулю скажет, что все хорошо), Вэнь Сюй подался вперед, намереваясь поцеловать, но что-то его остановило. И это было вовсе не бледное оцарапанное лицо Чжулю, не его обеспокоенное «Что такое?».       Вэнь Сюй вспомнил, что это их последняя совместная ночь — вот так, в походной палатке в продуваемом со всех сторон поле в забытой всеми богами северной провинции.       Потому что отец забирает Вэнь Чжулю. Знает и забирает — ни капли милосердия.       Он вдруг ощутил смертельную усталость — и горечь бессилия — и припал лбом ко лбу мужчины. Вэнь Чжулю немедленно обнял его, невзирая на боль в ребрах, прижал этого одинокого юношу, которого поклялся защищать, и который, несмотря на свое неизмеримо более высокое положение, охотно платил ему той же монетой.       Когда они отстранились друг от друга немного, лицо Вэнь Сюя было красно, как и глаза, но не от слез. Он задыхался. Поэтому Вэнь Чжулю заставил его подняться на ноги и выйти на воздух.       — А как же твоя рана? — спросил Вэнь Сюй, осмотриваясь: в лагере все затихло, лишь часовые обходили территорию да перебрасывались словом-другим с бодрствующими.       — Уже полегчало. А вы?       — Воздух свежий. Морозит.       Они быстро покинули лагерь и оказались в чистом поле. Где-то рядом чувствовались защитные барьеры.       — Усилили? — спросил Вэнь Сюй. Вэнь Чжулю кивнул.       Ледяной северный ветер бил в лицо, но на душе у Вэнь Сюя отчего-то стало невыносимо радостно. И печально.       — Помнишь, в тот день в Безночном городе было так же ветрено?       Вэнь Чжулю остановился на миг, взглянул на него немного сверху, Вэнь Сюй тоже остановился, улыбнулся, отчего черты его лица по-мальчишечьи смягчились.       — Сколько мне тогда было?..       — Пятнадцать. Ваш первый гарнизон из юных учеников Цишань Вэнь, — по лицу Вэнь Чжулю вдруг тоже скользнула ласковая улыбка.       — А тебя отец приставил в помощники. Я еще возмутился, считал себя уже достаточно взрослым, — усмехнулся Вэнь Сюй.       Они прошли почти до обрыва, где ветер, казалось, дул еще свирепее. Внизу расстилалась узкая долина, а по другую ее сторону, за горизонтом, светлой точкой в ночи виднелась резиденция клана Сун.       — Мне стоило пойти самому, — мрачно произнес Вэнь Сюй, сжав в ладони рукоять меча и неотрывно вглядываясь в эту точку.       — На то и был расчет.       — Знаю. Разве ты забыл, почему я с некоторых пор не ночую в резиденциях и на постоялых дворах? Но я больше не тот неопытный мальчишка, и ты не должен больше прикрывать мою спину, как тогда на склоне Ушаолин, когда на нас напали яогуайи*.       Вэнь Чжулю вдруг схватил его за руку, прижал к тому месту, где под одеждой рану грел талисман, молча повернул лицо молодого человека к себе и посмотрел в темные-темные глаза Вэнь Сюя. Тот опустил голову, затих и бросился в его крепкие теплые объятия. Ощущать горячее дыхание Вэнь Чжулю было отчаянно приятно, так ласково, так по-домашнему, словно и не прошло всех этих долгих лет вдали от Безночного города, в вечных разъездах и поручениях отца. И он жадно ловил каждую кроху тепла и надежности, что дарил ему Вэнь Чжулю. От Сжигающего ядра пахло кровью и паленой плотью. Вэнь Сюй давно свыкся с этим запахом, даже полюбил его. Немного отстранившись лишь затем, чтобы посмотреть в лицо Чжулю, запомнить его как следует, он снова приблизился и поцеловал. Торопливо, крепко, жадно, будто урывая у судьбы еще немного милости для себя.       Возвращались они той же дорогой — через низкую пожухлую траву, заросли вереска и ветер. Перед входом в лагерь, где им предстояло разделиться, Вэнь Сюй остановился.       — Привезли письмо от отца. Ты уезжаешь утром в Безночный город. Зайди перед отъездом за грамотой.       — Грамотой? — вздрогнул Вэнь Чжулю; он нередко уезжал по поручениям главы клана или Вэнь Сюя, но… грамота?!       — Отец назначил тебя телохранителем Вэнь Чао в его поездке в Гусу Лань.       — ... А как же вы?       Вэнь Сюй смолчал, отвернулся, не желая показывать Вэнь Чжулю свои печаль и бессильную яростью, от которой кулаки так и сводило.       — Вэнь Чао избалованный сопляк и никого не слушает, кроме отца, так что постарайся приглядывать за ним, не особо вмешиваясь, и не принимай близко к сердцу его выходки, — он замолчал, задумавшись и решаясь говорить или нет, и холодно, медленно, оттачивая каждый звук, произнес: клан Сун заплатит за то, что сделал.       — Это обострит конфликт, — возразил Вэнь Чжулю и добавил: — я всего лишь слуга…       Вэнь Сюй резко обернулся, словно нанося удар в бою, и безжалостно оборвал:       — Слуга ты или нет, эти псы осмелились напасть на клан Цишань Вэнь и смоют свою дерзость кровью.       Вэнь Чжулю поклонился, опустил взгляд, не желая смотреть в это лицо, что в один миг стало так походить на лицо главы Цишань Вэнь. Пусть будет так. Не успел он выпрямиться, как Вэнь Сюй властным и порывистым жестом выпрямил его сам. И в его взгляде больше не горела прежняя жестокость.       — Я расстроил тебя?       Вэнь Чжулю не ответил. Тогда Вэнь Сюй шагнул к нему и положил ладонь на плечо:       — Отец считает, что милосердие — опасная слабость. Он поступил бы точно так же.       Что Вэнь Чжулю мог возразить? Что Вэнь Жохань однажды все же проявил милосердие и что он, Чжулю, знает это лучше всех прочих.       Минула половина пятой стражи, и лагерь понемногу оживлялся в преддверии зари. Вэнь Сюй вернулся к себе, позвал генерала Чжао и велел сниматься с лагеря. Потом вернулся к донесению для отца, дописал и сообщил, что едет в клан Чжанъе.       Когда рассвет только-только позолотил пики самых высоких гор, от лагеря остались лишь потушенные костры. Ветер немного стих; летели молча, кутаясь в плащи от сырости туманов, скопившихся в долине. У окраин резиденции Сун, перед защитными барьерами, остановились.       — Все помнят приказ? — обратился Чжао к адептам, — Никого не щадить: ни женщин, ни детей, ни слуг.       Вэнь Сюй не смотрел на адептов, не хотел смотреть, но чувствовал на себе их пристальные взгляды и чувствовал, как дрожат руки, сжимая меч — то ли от холода, то ли…       Перед его взором вдруг предстали испуганные глаза мальчишки-внука главы Сун.       — Постойте! — прервал он, и колючий горный воздух хлынул в легкие. — Прежде забрать всех детей младше двенадцати, — он сглотнул, ощущая, как странная волна прокатилась по рядам заклинателей, но не терпящим возражений тоном продолжил: — Клан Цишань Вэнь взрастит их как своих воинов взамен павших этой ночью.       — Что вы делаете?! - ошеломленно шепнул генерал, незаметно покачнувшись к его плечу.       Вэнь Сюй лишь тяжело просверлил его взглядом, не сводя крепко сжатой ладони с рукояти меча.       Глубоко в душе он знал: милосердие — опасная слабость, но сегодня он не может поступить иначе.