Желтое небо

Холодный паркет обжигает ступни по утрам. Тихая кухня пахнет мандаринами и картофельным пирогом. «Феликс прислал» — только и сказал сонный Куромаку, размазывая картофельную жижу по форме для запекания. Это необычно: у него растрепанные волосы, пряди падают на лоб, запястья тонкие и белые, локти острые и сухие, а небо ночью — почему-то желтое. Они живут вместе месяц, в многоквартирном доме в студенческом районе на окраине Эглоу, и это странно потому что — что? По столу на кухне размазались конспекты по введению в историю религии и источниковедению. Куромаку сказал, что в мире технического прогресса вести конспекты в тетрадях — это сомнительно. Вару тогда ответил, что писание конспектов развивает мелкую моторику рук и противно ухмыльнулся, сверкнув глазами. Потому что сомнительно — это жирный комар на стене на кухне, когда на улице уже перевалило за ноль градусов, а ещё почему-то — желтое небо по ночам и грузные оранжевые облака, плывущие над магистралями. Куромаку спит тихо. Почти не дышит, заложив левую руку под подушку. Его лицо, смотрящее в холодный потолок, залитое почему-то желтым ночным светом, напоминает лицо фарфоровой куклы, днём не пугающей детей, но ночью они никогда не поворачиваются в сторону кукольной полки. Вару поворачивается и смотрит. Смотрит в невесомое дыхание сквозь слегка приоткрытый рот и морщинки под глазами. В промежутке между тремя и пятью часами утра его сон — крепче всего, и он почти не двигается, доверчиво уставившись безразличным выражением в темную дымку подходящего рассвета. Как-то раз что-то случилось. Что-то треснуло за стенкой, в соседней квартире подвинули стул или скрипнули дверью ванной, что-то абсолютно не касающееся сознания в такое время. Куромаку вздрогнул, распахнув глаза. Вару обреченно осознал, как мгновенно участился его пульс, и эта вибрация уже поползла по простыни. — Что случилось? — испугано прошептал он, смотря в оттенённый потолок. — Ничего, — тихо ответил Вару. — Спи. Куромаку ещё несколько секунд смотрел в потолок бездумными глазами, потом кивнул и снова заснул, отвернувшись в другую сторону. Вару решил, что выбьет дверь ванной в соседней квартире и переломает там все стулья на досуге. Когда ты подросток, кажется, что секс решает все проблемы межличностных отношений, и в мире нет ничего лучше. Когда тебе двадцать лет, с разочарованием понимаешь, что Вару не научится мыть за собой посуду и не раскидывать вещи сразу после того, как кончит, а ты не перестанешь озлобленно рычать и дергать себя за волосы по старой привычке делать так каждый раз, когда нервничаешь. Куромаку не был библейским жителем, а даже если бы был, его бы быстро вырезали подобно Лилит, он в этом не сомневался. Потому так и сказал: «Я не твоя мамка и делать за тебя ничего не намерен». Звучало это, конечно, убедительно, но закончилось ссорой и дракой, а грязные тарелки и разбросанные футболки так и стояли одинокой стопкой у умывальника, валялись у шкафа мятыми островками и жутко бесили Куромаку, решившего не трогать их чисто из гордости. Вару как-то сказал, когда они лежали на влажных, липнущих к спине простынях: — У тебя лицо такое, когда ты кончаешь… такое… не знаю. Куромаку снова рассматривал потолок остекленелыми глазами, пытаясь отдышаться. На уголках рта запеклась кровь, колени подрагивали, а под челюстью чернел отпечаток чужой пятерни. — Чего? — он замигал, смаргивая с ресниц слёзы. — Ну знаешь… такое… одухотворённое, — Вару потянулся к пачке сигарет на тумбочке (к слову, то, что он иногда курит в квартире, Куромаку тоже страшно выбешивает, и он даже пытался прятать зажигалку на их небольшом балкончике, как бы намекая: «Ну вот, ты нашёл ее здесь, и было бы неплохо, если бы ты и воспользовался ею здесь же, на балконе», но ничего не помогало, и он пораженно сам начал курить в постели), — Будто ты узрел все скрижали, — он хихикнул. — Хотя на самом деле только одну. Куромаку нахмурился, пытаясь сообразить, что Вару вообще от него надо. Потом закрыл ладонями лицо. — Пиздец, — выдал он сквозь пальцы. — Ну хотя бы я не выгляжу как рожающая коза, знаешь? Хоть что-то религиозное в моей аморальной жизни. — Как рожающая Дева Мария, детка. Это грехопадение. Змей, одетый в овечью шкуру, наглеет, то и дело переходя на парсултанг. Думает, никто не заметит, что он между делом учит новые слова в приложении для изучения немецкого. И пускай, пока слова умеют складываться только в незамысловатые фразы типа: «Мы отомстим» или «Ты кончишь для меня?», этого достаточно, чтобы быть бесконечно изгнанным из райского сада или забранным из египетского рабства заботливыми руками старого мудрого доктора с узелком за спиной. Они будят друг друга утром к первой паре, и тогда Куромаку душит его подушкой, пока тот не начинает метаться по постели в судорогах. Они чистят зубы перед зеркалом, подрагивая от утреннего мороза. И всегда Куромаку варит кофе в турке, потому что у него отлично работают внутренние часы, и он ни при каких обстоятельствах не упустит вскипающий кипяток, в отличие от Вару, у которого все льётся через край — от кипячёного молока до нарциссического садизма. И вот что интересно: Вару, социопат и прожжённый нарцисс, душит все живое на своем пути, как газ в концентрационных лагерях. И то ли Куромаку заполучил иммунитет сквозь года проведенные в Карточном Мире, то ли он сам имеет что-то общее с Вару в бесконечном желании держать все под контролем, то ли его жертвенные черты характера обволакивают ядовитые шипы его гадкого и абсолютно невыносимого сожителя (не парня, нет-нет). Возможно, и то и другое и третье, но факт остаётся, и от него порой становится страшно: никто и никогда не мог обуздать Вару Грин-де-Вальда*, все живое гибнет рядом с ним, погибает душа и воля, и все падает у его ног с раскрасневшимися щеками, слезящимися глазами и переломанными ногами. И только Куромаку Виндингс* может позволить себе смотреть с высока. Куромаку чувствует себя так, словно ему рассказали, что людей якобы ведут на дезинфекцию, а потом душат газом прямо под душевыми лейками. И его тоже ведут, и он, зажмурившись и хныча, ожидая смерти, ступает по холодной гальке. Но на деле, ему действительно пихают в руки мыло, и вода падает на плечи. И Вару кладёт в руки это мыло. Настраивает воду. «Вот так», — говорит он, и мылит платиновые локоны. Им не плохо, никто не страдает, и все хорошо. Все в порядке, если так подумать. Это необычно, потому что — небо желтое, оно пахнет ноябрем, утренним холодным паркетом, дегтярным мылом и синей пастой размазывавшейся по страницам тетради с конспектами по введению в историю религии и источниковедению. Стоит привыкнуть к тому, что Маламуд, Бабель и Ницше стоят на разных полках; у Куромаку часто случаются кошмары по ночам, и он с криком подрывается с постели, и тогда уже не может уснуть и сидит на кухне за ноутбуком до утра; вода в душевой обжигает грудь, когда кто-то смывает воду в унитазе в самый подходящий момент; иногда тебе по голове может прилететь десертным блюдцем, и тогда осколки и крошки кекса с изюмом будут скатываться по кудрявым зеленым волосам на подрагивающие от ярости плечи. И ничего из этого — не проблема. Потому что пальцы-то пахнут кофе из турки и чужими кудрями — кондиционером для непослушных волос.